Антон поднялся из-за стола с бокалом в руке, и я сразу почувствовала: сейчас прозвучит вовсе не тост о любви.
Вообще он любил такие моменты — встать, выпрямиться, заставить всех посмотреть на себя. За те полтора года, что он появлялся у нас дома, я уже выучила: если Антон поднимается, значит, сейчас будет сказано что-нибудь такое, после чего приличные люди вынуждены улыбаться, хотя внутри всё сжимается. Вот и теперь, в банкетном зале человек на сорок, он расправил плечи, поправил запонки и оглядел гостей так, будто был здесь хозяином не только вечера, но и всех присутствующих.
— Друзья! — начал он торжественно. — Хочу сказать несколько слов о моей Дарье.
Моя дочь сидела рядом с ним — красивая, нарядная, сияющая. Ей двадцать пять, впереди свадьба, рядом первая большая любовь: жених видный, обеспеченный, из семьи, которую все называли «приличной». Свадьбу решили играть весной, а этот ужин был чем-то вроде семейного знакомства: две стороны наконец собрались за одним столом, чтобы присмотреться друг к другу поближе. Я держала бокал, но смотрела не на Антона — на неё.
— Многие, — продолжил он, выдержав паузу, — когда услышали о нашей помолвке, удивлялись. Говорили: Антон, ты ведь мог выбрать любую. А я отвечу так.
Он замолчал на пару секунд, давая словам повиснуть в воздухе. За соседним столом его мать, Галина Сергеевна, довольно кивнула и машинально коснулась серёжек.
— Беру её без приданого. Из жалости беру, если уж начистоту. Из самой чистой жалости, потому что люблю. Ни квартиры за ней, ни машины, ничего. Одна любовь, голая и честная. Разве это не поступок благородного человека?
Со стороны семьи жениха раздался смех. Кто-то даже захлопал ладонями по столу. Дарья рядом с ним едва заметно напряглась, но улыбку удержала. Она всегда так делала: сглаживала чужую неловкость своим лицом, словно брала удар на себя.
Я поставила бокал на столешницу. Аккуратно, точно на картонную подставку, чтобы стекло не звякнуло.
Я агроном. Тридцать лет отработала на земле, двенадцать из них — начальником участка в хозяйстве под Полтавой. О терпении я знаю больше, чем этот мальчик — о благородстве. Яблоню ведь не сажают ради урожая в первый сезон. Первые годы она болеет, привыкает к почве, укореняется. И только глупец станет судить дерево по тому, сколько яблок оно дало в первый сентябрь после посадки. Ждать я умею. И язык за зубами держать тоже умею, особенно когда молчание действует сильнее любой фразы.
Но сейчас промолчать было нельзя.
— Антон, — произнесла я тихо, но достаточно отчётливо, чтобы за нашим столом услышали все. — Это было лишним. Мы не на рынке.
Он повернулся ко мне, и улыбка на его лице даже не дрогнула.
— Наталья Петровна, ну что вы, — развёл он руками, будто играл перед залом. — Я же от чистого сердца. Я вашу Дарью люблю. В чём тут обида? Любят ведь не за приданое, а за красоту и душу. Ну нет у вас капиталов — так и прекрасно, значит, люди честные.
Снова послышался смех. Галина Сергеевна промокнула уголки губ салфеткой и посмотрела на меня с той особой снисходительной жалостью, которой одаривают человека так, будто уже сделали ему великое одолжение одним взглядом.
Вышло, что не я поставила его на место, а он — меня. Вежливо, при всех, с той же мягкой улыбкой. Я убрала за ухо выбившуюся прядь и выпрямила спину. Возражать ещё раз означало бы устроить сцену. А на помолвке моей дочери виноватой в скандале сделали бы уже меня, не его.
Дарья поймала мой взгляд и одними губами попросила:
— Мам, не надо.
Я чуть кивнула. Не надо — значит, не надо. Я действительно умела ждать.
За окнами банкетного зала сгущались сумерки. В стекле отражались гирлянды — маленькие дрожащие огоньки, похожие на светлячков, которых кто-то развесил под потолком. Красиво было, что и говорить. Я смотрела на это отражение и думала: вечер, похоже, только начинается. И этот мальчик ещё не успел сказать всего, что собирался.
И я не ошиблась. Он сказал не всё.
Следующий раз он поднялся примерно через полчаса, когда горячее уже убрали, а до торта ещё не дошло.
Теперь в его руках была небольшая бархатная коробочка. Антон обошёл стол, встал позади Дарьи, положил ладони ей на плечи и обратился ко всем присутствующим:
— А сейчас — подарок невесте. От меня и от нашей семьи.
Он раскрыл коробочку. Внутри лежали часы: женские, тонкие, с перламутровым циферблатом. Я в таких вещах не разбиралась, но по тому, как дружно ахнули родственники жениха, поняла: вещь дорогая. Очень дорогая.
— Носи, родная, — сказал Антон, застёгивая браслет на её запястье. — А то в вашей семье подобных вещей отродясь не водилось. Пусть у тебя будет хоть что-то достойное.
Он произнёс это не со злостью. В этом-то и была вся беда: злобы в голосе не слышалось. Он говорил так, как взрослые иногда обращаются к ребёнку: держи конфетку, ты же у нас бедненький, тебе нужнее. Зал снова растроганно заулыбался, а Галина Сергеевна прижала ладонь к груди, умиляясь щедрости собственного сына.
И ведь нельзя было сказать, что Дарью он совсем не любил. Он чуть приобнял её за плечи и наклонился ближе.