Я неторопливо повернула ноутбук так, чтобы экран оказался прямо перед ним. В квартире сразу стало неестественно тихо — настолько, что из кухни отчетливо доносилось низкое ровное гудение холодильника.
— Андрей, — произнесла я почти шепотом, и сама удивилась, насколько пустым прозвучал мой голос. — Скажи мне, пожалуйста, на что именно мы собираемся покупать дом? На те сорок две тысячи, которые чудом остались от наших накоплений за три года?
Он застыл на месте. Сначала его глаза дернулись к экрану, потом — ко мне. И за одно мгновение с его лица исчезло все это домашнее благодушие. Кожа стала серой, губы побелели, будто передо мной стоял не живой человек, а восковая фигура. С мокрых волос на паркет падали капли, и каждый этот тихий звук почему-то отдавался во мне тяжелым каменным ударом.
— Я… я могу объяснить, — выдавил он, но голос предательски сорвался. — Это случайность. Был один проект… рискованный, да, но я думал, что получится. Я хотел как лучше. Хотел увеличить сумму…
Не отвечая, я открыла еще одну вкладку. За эти несколько минут я успела выгрузить банковскую выписку и отправить ее на печать. Лист лег на стол между нами, словно приговор.
— А тут указано, что ты закрывал долги, — сказала я, не повышая голоса. — Большие долги, Андрей. И если посмотреть на даты, выходит, твоя мама едет к нам вовсе не потому, что ей там «тоскливо одной». Ее квартира в Полтаве уже выставлена на торги из-за твоих финансовых фокусов, верно?
Андрей тяжело опустился на стул и закрыл лицо ладонями. Его плечи мелко затряслись. И именно тогда до меня окончательно дошло: человек, с которым я прожила семь лет, на самом деле был для меня чужим. Вся эта желанная им «теснота» не имела никакого отношения к семейному уюту. Это была попытка спрятаться среди обломков, которые он сам же и наворотил у меня за спиной.
— Значит, будет веселее? — я поднялась со стула, ощущая, как холодная пустота внутри постепенно становится твердым металлом. — Хорошо. Представление начинается. Только теперь правила устанавливаю я.
Когда Андрей, сломленный видом выписки, осел на стул, тишина в квартире стала почти физической. Ее можно было тронуть рукой, разрезать ножом, разбить, как стекло. Я не закатывала сцен. Не кричала. На истерику у меня попросту не осталось сил. Все чувства словно отключились, а вместо них включился спокойный, беспощадный механизм, который считал, сопоставлял и искал выход.
Он сидел, уткнувшись лицом в ладони, а я смотрела на него и пыталась понять только одно: в какой момент этот человек решил, что моя жизнь, мои деньги, мой дом и мое будущее принадлежат ему настолько, что он может распоряжаться ими без спроса?
— Сколько времени это длится? — спросила я ровно, будто уточняла прогноз погоды или курс валют.
— Полгода, — глухо ответил он, не поднимая головы. — Маш, это была инвестиционная площадка. Мне сказали, что за три месяца можно удвоить капитал на дом. Я хотел сделать тебе подарок. Понимаешь? Не просто домик купить, а что-то действительно большое. Почти усадьбу.
— Подарок получился впечатляющий, Андрей. Теперь у нас есть все шансы вообще остаться без крыши в перспективе, — я скрестила руки на груди. — Но давай вернемся к твоей маме. Почему она должна переехать именно сейчас? И что ты имел в виду, когда сказал, что ее квартира в Полтаве «под угрозой»?
Он наконец посмотрел на меня. Глаза были красные, влажные, но раскаяния в них я не увидела. Только голый, животный ужас человека, которого поймали с поличным.
— Я взял заем под ее квартиру, — прошептал он. — Хотел отыграться. Думал, перекрою первый провал, верну все обратно, и никто ничего не узнает. А потом платформа просто исчезла. Сайт не открывается, телефоны молчат, личный кабинет заблокирован. Маме начали звонить коллекторы. Ей стало плохо, Маш. Правда плохо. Если я не привезу ее сюда, они ее там добьют.
По спине пробежал ледяной холод. Он не просто спустил наши общие деньги. Он поставил на кон жилье собственной матери — и проиграл. А теперь собирался превратить мою квартиру в убежище для последствий своей жадности, глупости и трусости.
Я наивно рассчитывала хотя бы на несколько дней тишины. Хотела прийти в себя, разложить все по полочкам, понять, какие у меня есть юридические и финансовые варианты. Но Елена Викторовна, как выяснилось, не привыкла откладывать решения, если речь шла о ее личном удобстве.
Ровно через два дня, когда я сидела на важном созвоне с руководством и пыталась удержать на лице рабочее выражение, в дверь позвонили. Долго, настойчиво, требовательно — так звонят не гости, а люди, которые уже считают себя хозяевами.
Андрей, который эти два дня бродил по квартире бледной тенью, мгновенно подскочил и бросился в прихожую.
— Андрюша! Сыночек мой! — раздался за дверью звонкий голос свекрови, совсем не похожий на голос умирающей женщины. — Ох, еле доехала, вся измучилась! Сердце колотится, в вагоне духота, соседи какие-то ужасные попались, курили без конца… Машенька дома?
Я сняла наушники, извинилась перед коллегами и вышла в коридор. Елена Викторовна стояла на пороге в окружении четырех огромных чемоданов и двух клетчатых сумок. Для человека, у которого вот-вот должны были отобрать квартиру за долги, выглядела она удивительно бодро. На голове красовался свеженький кашемировый берет, а пальто на ней было явно не из тех, что покупают на одну пенсию.
— Здравствуйте, Елена Викторовна, — сказала я сухо. — Андрей говорил, что вы приедете позже.
— А чего тянуть, милая? — она уже снимала обувь так уверенно, будто возвращалась к себе домой после короткой прогулки. — Там у меня все нервы вытрепали, бумаги какие-то, звонки, угрозы. Андрей сказал, вы меня ждете. Прямо так и сказал: «Мамочка, Мария без твоих советов совсем пропадает, дом запущен».
Я медленно перевела взгляд на мужа. Если бы взглядом можно было испепелять, от Андрея осталась бы темная отметина на стене. Он моментально отвел глаза и засуетился, хватая сумки. А потом, не спрашивая меня ни о чем, потащил их в мой кабинет.
К вечеру от моего рабочего пространства не осталось почти ничего. Уютный кабинет, где каждая вещь стояла на своем месте, превратился в странную смесь аптечного склада и антикварной лавки. На дубовом столе, который я всегда держала в идеальном порядке и где раньше стояли два монитора, появились вязаные салфеточки, целая шеренга пузырьков с корвалолом, какие-то таблетки в блистерах и массивная фотография покойного дедушки Андрея в тяжелой темной раме.
— Машенька, а эти твои экраны… они же излучают, — авторитетно сообщила Елена Викторовна, пока я пыталась хотя бы вытащить из кабинета свое кресло. — Я попросила Андрюшу убрать их в шкаф, от греха подальше. И простыней накрыла, чтобы пыль не садилась.