Оксанa Павловна набрала меня в среду ровно в половине второго. Я отметила это машинально: в тот момент ковырялась в авансовых отчётах и каждые несколько минут косилась на часы в углу экрана — дожидалась обеденного перерыва.
— Олена, ты сможешь завтра ко мне заехать? Одна. Без Тараса.
Свекровь почти никогда не звонила мне напрямую. За двенадцать лет — от силы раза четыре или пять, и исключительно по конкретному поводу: забрать внуков, передать таблетки, уточнить размер обуви Ивана. Коротко, чётко, без лишних слов. А сейчас после её просьбы повисла пауза — затянутая, неловкая. В трубке тихо тикало, будто рядом с ней стояли те самые настенные часы с кукушкой, которые уже лет десять как молчат.
Я ответила «хорошо» быстрее, чем успела всё обдумать.
Потом ещё какое-то время сидела, сжимая телефон, и смотрела в отчёт Анны, где не сходилась сумма по командировочным. Цифры расплывались перед глазами. Без Тараса. Она произнесла именно так — «Тараса». Не «сына», не официальное имя. Почти уменьшительно, как будто речь шла о мальчике.
На следующий день я отправилась к ней сразу после работы. Маршрутка довезла до Ферганской, дальше — пешком через двор с высокими тополями. Летом они устилают всё белым пухом, осенью — сухими жёлтыми клочьями, которые липнут к подошвам. В подъезде тянуло сыростью и приторным запахом, напоминающим перебродивший компот. Поднимаясь на четвёртый этаж, я по привычке пересчитывала ступени — так делала ещё в первый раз, когда Тарас привёл меня знакомиться.
Сорок восемь. Всё те же. За двенадцать лет изменился только цвет краски: вместо тёмно-коричневой теперь серая.
Дверь открылась сразу, словно Оксана Павловна уже стояла по ту сторону.
На ней был знакомый бордовый халат с потёртым воротником — я видела его бессчётное количество раз. Домашние тапочки обязательно с задниками: она всегда говорила, что шаркать — признак распущенности. На плите шумел чайник — старый, эмалированный, с отколотым носиком.
— Заходи. Чаю налью?
Я молча кивнула. Она поставила на стол не праздничные чашки с золотой полоской, а простые белые, с мелкой сеткой трещинок под глазурью. Значит, я здесь не как гостья. И разговор предстоит непростой.
Мы устроились на крошечной кухне — шесть квадратных метров, стол у окна, клеёнка в голубой мелкий цветочек. Та же самая, что и несколько лет назад, только по краям выгорела от солнца. На подоконнике — кактус в пластиковом горшке и аккуратная стопка газет, перетянутая аптечной резинкой. За окном гремела стройка: росла высотка этажей на двадцать пять. Примерно каждые полминуты раздавался звон, будто лист металла падал на бетон.
Оксана Павловна медленно размешивала сахар. Ложка ритмично постукивала о фарфор — ровно, почти как метроном.
— У меня к тебе разговор, — произнесла она тихо, не поднимая взгляда.
Потом поднялась и вышла в комнату. Я услышала, как выдвинулся ящик комода — тот самый нижний, который постоянно заедает. Его нужно тянуть немного вбок и вверх. Этот скрип я узнала бы среди сотни других: Тарас точно так же дёргал его, когда доставал свидетельства о рождении мальчишек для школы.
Через минуту она вернулась. В руках у неё была самая обычная пластиковая папка.