Папка оказалась самой простой — прозрачный пластик с кнопкой-застёжкой. Внутри лежали несколько аккуратно сложенных листов. Она молча придвинула их ко мне.
Я открыла. Пробежала глазами первую строчку. Потом вернулась к ней снова. И ещё раз, будто текст мог измениться.
Договор дарения. Квартира — эта самая, на Ферганской, дом восемь, сорок первая. В графе «одаряемый» стояло моё имя. Не Тарас. Я — Олена Дмитриевна Крапивина.
— Оксана Павловна…
— Не перебивай. Сначала дочитай, — спокойно сказала она.
Я дочитала до конца. Документ был оформлен по всем правилам, её подпись уже стояла, нотариальное заверение — тоже. Не хватало лишь моей подписи и регистрации в реестре. Всё выглядело безупречно — продуманно, выверено, словно конспект лабораторной работы. Тридцать лет в школе, химия — у неё всегда всё шло по пунктам: этапы, дозировки, техника безопасности.
— Я ничего не понимаю, — призналась я.
Она подвинула ко мне блюдце с сушками, хотя я не просила. Удобный способ выиграть паузу.
— Тут и понимать нечего. Подпишешь — квартира станет твоей. Только Тарасу не говори. Пока не надо. А лучше вообще не говори.
Сушка оказалась сухой до камня, такие обычно макают в чай. Я грызла её просто так, чтобы занять рот и руки. Мысли путались.
Зачем? Почему мне, а не ему? Это её сын. Его жильё — если по-честному, по наследству. Так принято. Так правильно. А она — мне. И ещё с условием молчать.
Первая мысль была неприятной. Подвох. Способ потом давить. Позвонит однажды и напомнит: «Я тебе квартиру переписала, так что…» Я слишком долго жила рядом с ней — двенадцать лет общих праздников, воскресных звонков, утренников в детском саду, где мы сидели плечом к плечу и смотрели на Ивана в костюме зайца, но каждая по-своему. Я знала, как она морщит лоб, когда недовольна, как вздыхает перед серьёзным разговором. Но вот её истинные намерения были закрыты, как тот упрямый нижний ящик комода — тяни вбок и вверх, иначе не поддастся.
— Оксана Павловна, я не могу поставить подпись и скрыть это от мужа.
Она посмотрела на меня прямо, не отводя глаз. Взгляд строгий, учительский — такой, от которого двоечники ёрзали за последней партой.
— Можешь. Я не требую. Я прошу.
— Но почему не Тарасу?
Она сделала глоток чая и поставила чашку точно в выцветший круг на клеёнке — след от бесконечных чаепитий.
— Олена, я люблю своего сына. Ты знаешь. Но я его слишком хорошо знаю.
С улицы донёсся грохот — на стройке уронили лист железа.
— Он хороший. Добрый. Но стоит у него появиться деньгам или чему-то, что можно быстро обратить в деньги, — он загорается. И теряет осторожность.
«Загорается» — слово было выбрано тщательно, без укора, без обвинения. Почти ласково.
Я не возразила. Потому что нечем было.
Шашлычная с Сергеем, которая просуществовала всего четыре месяца, а долги за неё мы закрывали ещё два года. Интернет-магазин автозапчастей, который Тарас открыл с энтузиазмом и громкими планами, тоже закончился ничем.