— Молчи! — рявкнул Станислав Олегович так, что Дарья невольно сжалась. — Ты кем себя возомнила? Позоришь меня на всю деревню! Думаешь, я не знаю, с кем ты по ночам пропадаешь? Люди уже в глаза мне говорят: твоя дочь шляется, а ты, Станислав, сидишь сложа руки!
Дарья стояла у двери, не решаясь поднять взгляд. Слова отца били больнее пощёчин: он никогда не поднимал на неё руку, но умел ранить так, что внутри всё немело. Её щёки горели от стыда, горло перехватило, и даже слабая попытка возразить вышла почти беззвучной.
— Это не так, — выдавила она одними губами.
— Не так? — отец резко шагнул ближе, и Дарья уловила тяжёлый запах табака. — А как тогда? Ты хоть понимаешь, что натворила?
Эта ночь была сырой и холодной, из тех, когда даже дворовые псы забиваются в будки и не подают голоса. Осенняя грязь размокла под ногами, тропинка к дому превратилась в липкую кашу. Дарья, которой недавно исполнилось девятнадцать, возвращалась слишком поздно — позже, чем позволял её строгий отец.
Калитка скрипнула так предательски громко, что девушка застыла на месте и прислушалась. В доме было тихо. Окна чернели, будто в них давно погасла всякая жизнь. Дарья осторожно вошла в сени, сняла промокшие сапоги, показавшиеся ей неподъёмными, и почти на цыпочках толкнула дверь в комнату.
Стоило ей переступить порог, как вспыхнул резкий свет. От неожиданности она зажмурилась и втянула голову в плечи, словно пойманный на шалости котёнок. Посреди комнаты, на табурете, сидел Станислав Олегович. Обычно суровое, замкнутое лицо сейчас казалось каменным: губы сжаты, брови сведены, взгляд неподвижный и тяжёлый. На столе перед ним лежала пачка папирос.
— Наконец-то явилась, — сказал он глухо, и голос его прозвучал как удар. — Нагулялась?
Дарья молчала. Пол под ногами будто поплыл, а сердце колотилось так сильно, что она боялась: отец услышит.
— Я с тобой разговариваю, — Станислав Олегович поднялся; табурет жалобно скрипнул и отъехал назад. — Где тебя носит среди ночи? Ты на часы смотрела?
— Папа, я… — начала она, но он оборвал её резким движением руки, будто отсёк всякое оправдание.
После этого в комнате повисла тяжёлая, липкая тишина. Дарья боялась пошевелиться, боялась даже вдохнуть глубже. И именно тогда она впервые ясно поняла: то, что она скрывала уже почти два месяца, всё равно скоро станет явным. С каждым днём прятать правду становилось всё труднее, а когда она выплывет наружу, будет только страшнее.
Следующие недели превратились для неё в мучительное ожидание беды. По утрам подступала тошнота, силы исчезали без причины, а тревога не отпускала ни днём ни ночью. Дарья старалась почти не есть при родных, чтобы никто ничего не заподозрил, выбирала свободные кофты, прятала глаза и всё чаще молчала.
Но мать поняла раньше, чем дочь набралась смелости признаться. Валентина Павловна была женщиной тихой, незаметной, привыкшей говорить мало и терпеть много. Однажды на кухне, когда они остались вдвоём, она внимательно посмотрела на Дарью и только покачала головой. В этом молчаливом жесте было столько боли, жалости и понимания, что девушка не выдержала: разрыдалась и уткнулась лицом матери в плечо.
Потом наступил вечер, когда отец вернулся из райцентра. Он ездил туда искать Егора — того самого парня, из-за которого всё случилось. Егор исчез сразу, как только узнал о беременности. Не оставил ни адреса, ни телефона, ни короткой записки. Просто сбежал в город и растворился в серой толпе, будто его никогда не было, оставив Дарье только страх, стыд и разбитые надежды.
Станислав Олегович вошёл в дом мрачнее тучи. Не раздеваясь толком, он прошёл в комнату, остановился на пороге и бросил коротко, холодно, будто выносил приговор:
— Собирай вещи.