Иногда Виталий брал Матвея в дорогу, если обстоятельства позволяли, и Дарья с тихой нежностью замечала, как сын всё сильнее привязывается к этому надёжному, уравновешенному мужчине. Мальчик ловил его взгляд, ждал похвалы за любую мелочь и светился от счастья, когда слышал одобрительное слово. Кира и Артём тоже души не чаяли в старшем брате, в доме стоял спокойный, тёплый лад, и Дарье всё чаще казалось: прежняя боль осталась где-то далеко, за чертой другой жизни, и уже никогда не вернётся, не напомнит о себе стуком в дверь.
Время шло своим чередом. Дарья решилась открыть небольшой собственный салон, и постепенно дело разрослось: появились постоянные клиентки, хорошая репутация, уверенный доход. Позже они с Виталием смогли купить дом за городом — просторный, светлый, с большим двором, где детям было где бегать, а взрослым — чувствовать, что жизнь наконец-то стала прочной.
И всё же иногда, особенно в минуты тишины, Дарья возвращалась мыслями к тому, как могла бы сложиться её судьба, не выстави её отец за порог той промозглой осенней ночью. Она вспоминала мать — её письма, аккуратный почерк, осторожные слова поддержки между строк. В родное село Дарья не ездила: отец по-прежнему не желал её видеть, и эта глухая непримиримость тянулась годами, словно рана, которая никак не затягивается.
Мамы не стало, когда Дарье исполнилось тридцать пять. На похороны она всё-таки приехала. Отец был рядом, но за всё время не произнёс ни единого слова. Он лишь отводил взгляд, будто смотрел куда-то мимо неё. Тогда Дарья окончательно поняла: для него ничего не изменилось. Он остался таким же жёстким, гордым, неподатливым. Осознание этого легло на сердце тяжёлым камнем. После похорон она вернулась домой и заставила себя не думать ни о селе, ни о родительском доме, ни об отце, потому что каждое воспоминание причиняло слишком острую боль.
Но однажды вечером, когда Дарья стояла у плиты и готовила ужин, а дети разошлись по комнатам и делали уроки, в доме резко зазвонил телефон. Она сняла трубку и услышала голос деревенской соседки, тёти Ларисы. Голос был старческий, дрожащий, но всё ещё знакомый. И сказанное ею заставило Дарью похолодеть.
— Дарья, — произнесла тётя Лариса, и было слышно, что она плачет. — Отец твой… совсем плох. Умирает он, доченька. Врачи говорят, недолго осталось. Он тебя зовёт. Всё время зовёт — то в забытьи, то в жару, только твоё имя повторяет. Приезжай, прошу. Я знаю, что он тебе сделал, знаю, как тебе больно, но он уходит. Он всё-таки твой отец. Приезжай проститься.
Дарья застыла с трубкой у уха. Прошлое обрушилось на неё внезапно, словно ледяная волна, накрывшая с головой. Она не сразу смогла вдохнуть, не сразу поняла, что должна ответить. Виталий, заметив, как изменилось её лицо, подошёл ближе и осторожно сжал её ладонь. От этого прикосновения она будто вернулась в настоящую минуту.
— Что произошло? — негромко спросил он.
— Отец умирает, — выговорила Дарья, и собственный голос показался ей чужим. — Тётя Лариса просит, чтобы я приехала.
Виталий не стал расспрашивать, не стал давить, только молча кивнул. Уже через час Дарья сидела рядом с ним в машине. Он вёл спокойно и сосредоточенно, глядя на дорогу, а она всю поездку молчала, смотрела в окно на тёмные поля, редкие огни домов, силуэты деревьев и думала лишь о том, что ждёт её впереди.
Дом её детства встретил её непривычной тишиной. Он показался меньше, ниже, старее, чем жил в памяти, словно вместе с людьми тоже устал и осел под тяжестью лет. На пороге Дарью встретила тётя Лариса.
— Он у себя, — сказала она, утирая глаза краем платка. — Иди. Он ждёт.
Дарья вошла в комнату, где стоял тяжёлый запах лекарств, болезни и угасающей жизни. На кровати лежал отец. Исхудавший, измождённый, с закрытыми глазами, он почти не напоминал того сурового, властного человека, которого она боялась и любила когда-то. Теперь его лицо было бледным, ослабевшим, беспомощным, почти детским. Дарья приблизилась, и он, будто почувствовав её присутствие, медленно открыл глаза.
— Дарья… — прошептал он едва слышно, с трудом выталкивая каждое слово. — Ты пришла. Я знал… знал, что придёшь.
Она опустилась на стул возле кровати. Слова не находились. Дарья не понимала, как держаться, что сказать, можно ли вообще что-то сказать после стольких лет молчания. Внутри всё смешалось: давняя обида, горечь, жалость и ещё одно чувство, спрятанное глубоко, но не исчезнувшее. Это была любовь к отцу — вопреки всему, что случилось.
— Прости меня, — вдруг сказал он.
Эти простые слова, которые когда-то казались от него невозможными, прозвучали для Дарьи как удар грома среди ясного неба.
— Прости, доченька. Я был глупцом. Гордым, упрямым, жестоким глупцом. Тогда я уверял себя, что поступаю правильно.