— Мария, у меня к тебе разговор… — Дмитрий приблизился к жене с той самой вымученно-мягкой улыбкой, которую обычно доставал только в случаях, когда заранее понимал: просьба почти обречена. Он замер на расстоянии пары шагов, будто между ними проходила черта, переступать которую было опасно. Мария стояла возле кухонного стола и с раздражающей размеренностью чистила картошку, срезая кожуру резкими, злыми движениями. Мокрые завитки падали в мойку один за другим. — В общем… Илья собирается поступать здесь, в нашем городе. И ему, сам понимаешь, первое время надо будет где-то остановиться…
Договорить он не успел. Нож, которым Мария только что вела по гладкому боку картофелины, с такой силой вошёл в разделочную доску, что дерево сухо хрустнуло. Лезвие утонуло в плотной дубовой поверхности почти на сантиметр. Она даже не сразу повернулась. Просто застыла — и в этой неподвижности было куда больше опасности, чем в любом громком скандале. Дмитрий машинально сглотнул. Кухня, ещё секунду назад пахнувшая сырой картофельной землёй, словно сжалась и наполнилась тяжёлым, душным воздухом.
Потом Мария медленно повернула голову. Не всем корпусом — только голову. В её взгляде не было ни растерянности, ни боли, ни обычного раздражения, которое Дмитрий привык видеть в семейных ссорах. Там стояла ледяная, прозрачная ярость.
— Ты это сейчас серьёзно? — тихо процедила она. Голос звучал низко, ровно, почти спокойно, и именно от этого спокойствия у Дмитрия неприятно похолодело между лопатками. — Ты стоишь здесь, на моей кухне. В нашей квартире. И предлагаешь мне впустить сюда это существо? Дмитрий, у тебя память пропала? Или ты решил сделать вид, что ничего не было?
Он попытался что-то сказать, хотя уже понимал: разговор провален ещё до начала. Но по привычке всё равно ухватился за слабую надежду смягчить её реакцию.
— Мария, прошло ведь уже три года. Он тогда был мальчишкой, дураком…
— Мальчишкой? — Мария усмехнулась, но смех вышел коротким, неприятным, будто железом провели по стеклу. — Хочешь, я напомню тебе этого «мальчишку»? Напомню, как мы вернулись от моих родителей и увидели, что дверь в нашу квартиру выломана вместе с косяком? Как вошли внутрь, а на полу лужами было разлито вино, везде валялись втоптанные окурки? Как из моей шкатулки исчезли серьги, которые мама подарила мне на восемнадцатилетие? Ты это помнишь, Дмитрий? Или для тебя всё это просто детская шалость?
Она произносила каждую фразу так, словно вбивала гвоздь — неторопливо, точно, прямо в его совесть. Дмитрий помнил. Конечно, помнил. Всё, до последней мерзкой подробности. Липкий пол под ногами. Смесь перегара, дешёвого табака и чужого пота в их комнатах. Пустой прямоугольник на стене, где раньше стоял новый телевизор, взятый в кредит. Но сильнее всего в память врезалось лицо Марии в тот день. Она не рыдала, не кричала. Она словно окаменела. Так выглядит человек, у которого на глазах растоптали его маленький безопасный мир.
— Он понял, что натворил, Мария. Родителям клялся, что такого больше никогда не повторится. Он другой стал.
— После того как твой братец, этот недоросший уголовник, притащил в наш дом компанию, которая разнесла и обокрала нашу квартиру, его ноги здесь не будет! — голос Марии зазвенел жёстче. — И не вздумай мне рассказывать, будто он изменился. Не изменился!
— Почему ты так уверена? Почему ты до сих пор смотришь на него так, будто…
— Потому что такие не меняются! — оборвала она. — Они просто взрослеют и учатся лучше прятать свою гниль!
Теперь её голос уже не был шёпотом. Он стал сильным, резким, наполненным яростью, и будто разошёлся по всей кухне, ударившись о стены. Дмитрий невольно сделал шаг назад. Он смотрел на жену и ясно понимал: это не обычное «нет». Это граница, выставленная намертво. Почти объявление войны.
— Запомни, Дмитрий, — сказала Мария, уже не повышая голоса, но от этого её слова прозвучали ещё страшнее. — Ещё раз поднимешь в этом доме тему своего брата — и поедешь поступать вместе с ним. Там же и поселитесь. В общежитии. На соседних кроватях, как настоящие родные люди. Выбор за тобой.
После этих слов она отвернулась, выдернула нож из доски и взяла следующую картофелину, словно разговор был окончен окончательно.
Но сказанный на кухне ультиматум никуда не исчез. Он повис в квартире тяжёлым, едким осадком, будто невидимая пыль, которой теперь дышали оба. За ужином они почти не смотрели друг на друга. В тишине особенно громко звякали вилки о тарелки, и каждый такой звук раздражал сильнее крика. Дмитрию казалось, что внутри у него застрял острый осколок: он не резал, но давил, мешал нормально вдохнуть. Он украдкой наблюдал за женой. Мария ела спокойно, ровно, даже с каким-то отстранённым аппетитом, будто несколько минут назад не поставила его перед выбором. Эта её способность мгновенно гасить эмоции и действовать с холодной решимостью пугала Дмитрия куда сильнее открытой истерики.
Позднее, уже вечером, когда они оказались в гостиной, он всё-таки решился на вторую попытку. Просто отступить он не мог: речь шла о его брате, о человеке одной с ним крови. Дмитрий долго выжидал подходящий момент и дождался, когда Мария отложила книгу.