— Мария, нам нужно всё-таки поговорить? Только спокойно. Без угроз, без ножей на столе и без ультиматумов.
Она медленно подняла взгляд. В глазах читалась усталость, но за этой усталостью стояла такая твёрдость, что спорить с ней было всё равно что пытаться согнуть металл голыми руками.
— Мы уже всё обсудили, Дмитрий. Я сказала достаточно. Для меня этот вопрос закрыт.
— Нет, не закрыт, — он всё же сорвался на более резкий тон, надеясь хоть как-то пробиться сквозь её ледяное спокойствие. — Ты сейчас поступаешь несправедливо. Он мой единственный брат. Я не могу сделать вид, что его не существует, и оставить его где-то одного в чужом городе. Так не поступают с родными. Это неправильно.
Мария аккуратно закрыла книгу и положила её на журнальный столик. Несколько секунд она просто смотрела на мужа — пристально, внимательно, почти чужим взглядом, будто пыталась понять, кто перед ней сидит.
— Родные? Ты правда сейчас произнёс это слово? — тихо спросила она. — А где были твои представления о родных, когда Илья со своей компанией перерывал мои вещи и вытаскивал бельё из ящиков? Где была твоя семья, когда они развалились на нашем диване с сигаретами и прожгли обивку?
— Не надо снова сводить всё к вещам…
— Нет, как раз надо, — перебила она, и голос её стал холоднее, острее, хотя она по-прежнему не повышала его. — Ты помнишь телевизор, потому что его потом оплатили твои родители. Это была самая заметная часть всего позора — та, которую можно было оценить деньгами и как-то загладить. А я помню совсем другое. Я помню, как искала тонкий золотой браслет, подаренный мне мамой. Он исчез. Просто исчез, Дмитрий. Я помню наши свадебные фотографии, валявшиеся в прихожей на полу. По ним прошлись грязными ботинками. На моём лице на свадебном снимке остался след от чужой подошвы. От армейского ботинка. Это тоже можно назвать мальчишеской выходкой? Это тоже возраст, который надо понять и простить?
Дмитрий не нашёлся, что ответить. То ли он действительно не знал этих подробностей, то ли когда-то сознательно вытеснил их из памяти. Для него та история осталась погромом, расходами, семейным скандалом. Для Марии же это было нечто другое — вторжение в их дом, надругательство над её личным пространством, над их общей памятью, над ней самой.
— Он уже другой, — наконец произнёс Дмитрий. — Мама говорит, он взялся за голову. Работает, собирается поступать…
— Твоя мать скажет что угодно, лишь бы пристроить своего ненаглядного сына, — жёстко ответила Мария. — Она всегда находила ему оправдания. Когда он таскал деньги из отцовского кошелька, это называлось «трудным возрастом». Когда его поймали на мелкой краже в магазине, виноватыми оказались «плохие друзья». Теперь он разгромил квартиру собственного брата, а нам снова рассказывают, что он одумался. Очень удобно. Только я больше не собираюсь быть частью этого спектакля.
Она поднялась с кресла, ясно давая понять: разговор окончен. Но Дмитрий, поддавшись отчаянию, удержал её за запястье. Не грубо, не больно, но достаточно настойчиво, чтобы она остановилась.
— Мария, пожалуйста. Всего месяц. Только пока ему не дадут место в общежитии. Я сам буду за ним смотреть. Обещаю, он ни на минуту не останется в квартире один.
Сначала она посмотрела на его пальцы, сомкнувшиеся на её руке, потом перевела взгляд ему в лицо. И в этот миг Дмитрий увидел в её глазах уже не злость. Там было куда более страшное чувство — глубокое, ровное, почти окончательное разочарование.
— Проблема давно уже не в Илье, Дмитрий, — сказала она медленно. — Проблема в тебе. В том, что ты снова готов всё простить. В том, что для тебя семейная привычка закрывать глаза важнее моего покоя и моей безопасности. Ты просишь не просто потерпеть месяц. Ты просишь меня забыть, как меня унизили в моём же доме. Ты предлагаешь мне снова открыть дверь этому унижению только потому, что у него такая же фамилия, как у тебя. Неужели ты правда не понимаешь?
Он отпустил её руку. И в ту же секунду понял: этот спор тоже проигран. Перед ним была не обида, не каприз и не желание наказать его. Перед ним стояла позиция, выстраданная, укреплённая годами и ставшая такой прочной, что разбить её было невозможно.
Спать они легли в разное время. Когда Дмитрий наконец лёг рядом, он сразу понял, что Мария не спит. Они оба лежали в темноте с открытыми глазами, отвернувшись друг от друга. Между ними на широкой двуспальной кровати оставалось совсем немного места, но это расстояние ощущалось бездонной пропастью.
Следующие дни превратились в молчаливое противостояние. Дмитрий и Мария больше напоминали не мужа и жену, а две враждующие стороны, вынужденные существовать на одной территории. Их общение сжалось до коротких, сухих, исключительно бытовых фраз.