Он принёс мне тарелку с закусками и спросил:
— Мам, всё в порядке?
— Да, всё нормально, — ответила я.
Даниил коротко кивнул и снова вернулся к Валерии.
Сама Валерия за весь вечер ко мне так и не подошла. Лишь несколько раз бросала взгляд в мою сторону — ровный, холодный, изучающий. Так смотрят не на человека, а на вещь, которая вроде бы мешает, стоит не там, но сейчас нет времени её передвинуть.
Мои эклеры поставили почти на самый край стола. К концу праздника их так и оставили почти нетронутыми.
Наверное, я смогла бы проглотить и это. Не впервой оставаться в стороне. Двадцать лет я сама отодвигала себя назад, потому что впереди всегда был мой сын. Сначала он. Потом уже я.
Так сложилось. И я никогда об этом не жалела.
Но потом до меня донёсся разговор.
Валерия разговаривала с какой-то подругой в прихожей. Видимо, была уверена, что я ничего не услышу: музыка, голоса, смех. Только слух у меня всегда был хороший, да и говорила она совсем не шёпотом.
— Свекровь приехала, — сказала она. — Ну куда было деваться, Даниил настоял.
— И как она? — спросила подруга.
— Да никак. Сидит себе. — Валерия коротко усмехнулась. — Она вообще не понимает, что надо отпускать. Ему уже двадцать восемь, представляешь? А она всё туда же. Звонки, сообщения. Он к ней ездит.
— Ну так это же мать.
— Мать! — Валерия произнесла это слово так, будто оно само по себе было нелепым оправданием. — И что теперь? Он взрослый мужчина. Пора уже по-нормальному, по-взрослому. Созвонились раз в месяц — и достаточно.
Я поднялась.
Не резко. Без рывка. Спокойно взяла со стола салфетку, промокнула губы. Встала так, как встают люди, которые приняли решение ещё до того, как пошевелились.
Я нашла Даниила на кухне. Он смеялся вместе с кем-то из гостей, держал бокал, выглядел расслабленным. Я тихо коснулась его рукава.
— Даниил. На минуту.
Мы отошли в сторону. Я говорила негромко. Скандала мне не хотелось. Я приехала не за этим.
— Я поеду домой. Только что в коридоре твоя жена объясняла подруге, что созваниваться с матерью один раз в месяц — вполне достаточно. Я всё слышала. Ты знал, что она так считает?
Он приоткрыл рот, потом закрыл. Отвёл глаза.
— Мам, она не это имела в виду.
— Именно это, — сказала я. — Сейчас не место выяснять отношения. Я просто хочу, чтобы ты понимал: я слышала. И чтобы ты это запомнил.
Я надела пальто. Взяла пакет с теми самыми эклерами, которые почти никто не попробовал. Попрощалась с женщиной, сидевшей рядом со мной в углу. Она пожала мне руку и сказала:
— Хорошо мы с вами поговорили.
Я кивнула. Да, с ней действительно было спокойно.
В лифте я смотрела на сомкнутые двери. Руки не дрожали. Странно даже — такая тишина внутри у человека, который только что узнал, что раз в месяц услышать голос матери считается вполне достаточным.
Вернувшись домой, я первым делом включила чайник. Потом сняла сапоги. Повесила пальто на вешалку.
Открыла контейнер с эклерами и съела один. Он получился удачным. Даже лучше, чем в первый раз.
Я выпила чай.
А потом долго сидела за кухонным столом и считала.
Двадцать лет. Четыре праздника — либо в углу, либо вовсе без меня. По четыре тысячи восемьсот гривен каждый месяц на протяжении двух лет — почти сто двадцать тысяч гривен. Я давала эти деньги не потому, что меня просили. Я сама предложила, когда им было трудно в первый год. Потому что Даниил — мой сын. Потому что я иначе не умею: если могу помочь, помогаю и не считаю.
Восемнадцать лет я собирала на квартиру. Понемногу. Иногда совсем крошечными суммами — двести гривен в месяц, иногда четыреста, иногда тысячу двести. Эту квартиру я купила пять лет назад.
Когда год назад Даниил заговорил о дарственной, я сказала:
— Всё будет тебе.
Он тогда кивнул. Был доволен.
А теперь я сидела и думала: кому именно — «тебе»?
Тому мальчику из третьего класса, который плакал по ночам, потому что у него не было отца? Тому студенту, для которого я снимала комнату и пересчитывала каждую гривну? Тому молодому мужчине, который на выпускном обнял меня крепко-крепко и сказал: «Мам, ты самая лучшая»?
Или вот этому человеку — с бокалом в руке, на чужой уже для меня кухне, который смотрел, как я застёгиваю пальто, и даже не спросил, почему я ухожу так рано?
Через два дня он всё-таки позвонил. Голос у него был тихий, осторожный.
— Мам, прости. Я не понял, что ты всё слышала.
— Я понимаю, что не понял. Но ты знал, что она так думает?
На том конце повисла долгая пауза.
— Мам, Валерия иногда говорит жёстче, чем на самом деле считает.
— Даниил, она сказала, что нормально — это один звонок в месяц. Это не резкость. Это позиция. У вас в семье теперь так принято?
— Давай не сейчас, — почти шёпотом произнёс он.
— Хорошо, — сказала я. — Значит, не сейчас.
Я положила трубку и стала ждать этого самого «сейчас».
«Сейчас» наступило в июне, спустя три месяца.
Даниил приехал один. Позвонил примерно за час, предупредил, что заедет. Я, как всегда, поставила чайник, достала его любимое печенье, нарезала сыр. Накрыла стол просто, по-домашнему: без показной суеты, но так, чтобы ему было уютно. И всё равно поймала себя на том, что хлопочу, как раньше, когда ему было десять, и он прибегал со двора голодный, взъерошенный, шумный.
Он сел напротив. Обхватил кружку ладонями. Смотрел не на меня, а в стол.
Я ещё до его первой фразы поняла: разговор будет тяжёлый. Эта привычка у него появилась лет в восемь — если нужно сказать что-то неприятное или неловкое, он опускает глаза и смотрит чуть влево.
Я замечала это восемнадцать лет. И прекрасно знала, что это значит.
— Мам, — начал он наконец. — Ты же понимаешь, Валерии важно личное пространство.
— Понимаю.
— И ты иногда… ну… звонишь. Пишешь. Она говорит, что у неё возникает ощущение, будто ты следишь. Будто контролируешь.
Я не ответила сразу. Молчала восемь секунд. Я считала их про себя, потому что мне нужно было хоть за что-то зацепиться.
— Даниил, — сказала я потом. — Сколько раз я звонила тебе за последний месяц?
Он поднял глаза. Видно было, что вопрос с цифрой застал его врасплох.
— Ну… я точно не помню.
— Семь раз. За тридцать дней. Один звонок — в твой день рождения. Один — когда ты сам попросил перезвонить, помнишь, я нашла тебе контакт врача. Два — из-за зуба: ты сам говорил, что он болит, и я переживала.