Три — просто потому, что хотелось услышать твой голос. Итого семь раз за месяц. Это даже не раз в четыре дня. Валерия правда называет это контролем?
Даниил снова уставился в столешницу.
— Мам, дело не в цифрах. Она это… ощущает.
— Что именно она ощущает, Даниил?
Он долго не отвечал. Потом выдохнул:
— Что ты меня не отпускаешь.
Вот оно. То самое выражение. Ровно то, что я уже слышала весной, в коридоре. Почти дословно. Или теперь это уже его мысль? Я смотрела на сына и не понимала, где в этих словах он сам, а где начинается Валерия.
— И что, по-твоему, я должна сделать? — спросила я спокойно.
— Ну… давай меньше общаться. Реже звонить, реже видеться. Чтобы она привыкла. Ей нужно время.
— Сколько ещё времени ей требуется? Вы женаты уже два года.
Он неопределённо дёрнул плечом.
— Мам, просто не создавай поводов. Я тебя прошу.
Я поднялась из-за стола и подошла к окну.
Во дворе шёл обычный июньский вечер. На детской площадке визжали дети, женщина вела на поводке рыжего пса. Она над чем-то смеялась, а собака упрямо тянула её к кустам. Всё было тёплым, живым, совершенно будничным. Мир вокруг не треснул и не остановился.
«Не создавай поводов».
Двадцать лет я только этим и занималась. Не давала повода его отцу остаться в стороне — старалась из последних сил. Не давала учителям повода думать, что мальчик без папы обязательно вырастет проблемным.
Двенадцать лет не позволяла никому усомниться, что справляюсь сама: бралась за подработки, не жаловалась, не просила поддержки. Восемнадцать лет не давала повода сомневаться, что у него будет своё жильё: откладывала, ужималась, вычёркивала из жизни отпуска и лишние покупки.
Пятнадцать лет я никуда не ездила отдыхать. Последний раз была у моря в две тысячи одиннадцатом — тогда мы поехали вдвоём, он и я. Ему было тринадцать. Он учился плавать уже «как взрослый», без надувных кругов и детских страхов. А я стояла у бассейна, смотрела на него и была счастлива.
И вот теперь меня просили не давать поводов его жене.
Я повернулась к нему.
— Хорошо, Даниил. Тогда и я скажу тебе кое-что.
Он вскинул глаза.
— Те шесть тысяч гривен, которые я каждый месяц вам перевожу, с первого числа больше перечисляться не будут. Ты взрослый человек. Разберёшься.
Повисла пауза. Длинная, тяжёлая.
— Мам, ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. И насчёт дарственной тоже. Помнишь, мы обсуждали квартиру? Я её оформлять не стану. По крайней мере, сейчас. Потом посмотрю. Когда сама решу.
Он поднялся. На лице у него была не злость — растерянность. Именно такая, как в детстве, когда я впервые сказала ему «нет» на то, чего он очень хотел. Тогда он тоже не мог понять: как это — нет, если раньше можно было.
— Мам… Это из-за Валерии?
— Нет, Даниил. Это из-за тебя. Взрослый мужчина, который просит мать «не создавать поводов», должен сам оплачивать коммуналку. И спокойно ждать, пока мать сама решит, что делать со своей квартирой.
— Я от тебя такого не ожидал.
— Я от тебя тоже, — ответила я. — Езжай домой. Я позвоню. До семи.
Он ушёл.
А я осталась стоять у окна. Рыжий пёс во дворе наконец добрался до своих кустов и копался там с видом полного блаженства. Дети продолжали кричать и смеяться. Тёплый вечер никуда не делся.
Внутри у меня стало тихо. Не пусто — именно тихо. Как бывает, когда долго работает телевизор, потом его выключают, и только тогда понимаешь, сколько шума всё это время висело в комнате.
Я убрала со стола. Сполоснула чашки. Печенье, которое он так и не доел, поставила обратно в шкаф.
Потом набрала Наталью.
— Наташ, ты вроде говорила, что в августе едешь к морю под Одессу?
— Да. А что случилось?
— Можно я с тобой?
Она замолчала на секунду. Наверное, удивилась: я ведь никогда ни к кому не напрашивалась и никуда не просилась.
— Конечно, Марин. Конечно можно.
Прошло полгода.
Даниил звонит примерно раз в месяц. Иногда и того реже. Разговоры у нас стали короткими, аккуратными, почти официальными.
— Как ты?
— Нормально.
— Как дела?
— Нормально.
Так разговаривают люди, которые уже не знают, о чём говорить, но всё равно набирают номер, потому что вроде бы положено.
Дарственную я не оформила.
Деньги перестала переводить с июля. Он ни разу не спросил, почему. Значит, справляются сами. И это, наверное, хорошо.
Наталья как-то сказала, что слышала от общей знакомой: Валерия теперь рассказывает, будто свекровь у неё «токсичная» и ещё «устроила скандал из-за денег». Пусть говорит. Я не звоню никому оправдываться.
В августе мы с Натальей на десять дней уехали в Затоку. Море оказалось тёплым, у самого берега чуть зеленоватым. По утрам мы сидели на веранде, пили кофе и смотрели на воду.
Я наконец прочитала книгу, до которой собиралась добраться три года. Загорела, хотя была уверена, что уже разучилась загорать. Оказалось — нет, организм всё помнит.
Впервые за пятнадцать лет я отдыхала просто так. Не потому, что «надо восстановиться». Не потому, что «заслужила». А просто потому, что захотела.
Даниил не знал, что я уезжала к морю. Я не рассказывала. Он не спрашивал.
Иногда по ночам я всё же думаю: правильно ли я тогда поступила? Он ведь мой сын. Единственный.
Двадцать лет — это почти вся моя взрослая жизнь. Каждое решение я принимала с оглядкой на него. Работу выбирала ради него. Экономила ради него. Пятнадцать лет без отпуска тоже были ради него, хотя тогда я даже себе в этом не признавалась.
Может быть, не стоило говорить про деньги. Может, надо было промолчать и продолжать переводить эти шесть тысяч гривен — в обмен на редкие звонки раз в месяц. В обмен на ощущение, что я всё ещё мама, которая нужна.
Но потом я думаю о другом.
Двадцать лет для Валерии — не довод. И, судя по всему, для Даниила тоже. Двадцать лет — это просто часть моей жизни. Факт, который сам по себе никого ни к чему не обязывает.
А если так, то, возможно, и я больше никому ничего не должна. Ни ежемесячных переводов. Ни дарственной. Ни ожидания у телефона в новогоднюю ночь с тёплым шампанским на столе.
Правильно ли я тогда сделала — с деньгами и квартирой? Или всё-таки перегнула?
Что скажете?