— Иначе я пойду в полицию.
Егор резко перестал пить и поставил пакет с молоком прямо на столешницу, хотя обычно оставлял всё где попало.
— Это вообще что сейчас было? — он обернулся к отцу. — Пап, ты слышал? Она мне угрожает. И ты молчишь?
— Марин, хватит, — Дмитрий сделал шаг ко мне. — Не надо доводить. Мы сами всё решим, по-домашнему.
— По-домашнему мы решаем уже восемь лет, — ответила я ровно. — Восемь лет я делаю вид, что не замечаю его хамства, проблем с учёбой, нежелания работать, грубости. Но когда из моей спальни берут мои вещи, Дмитрий, это уже не семейный конфликт. Это кража. И если ты думаешь, что любовь к сыну всё списывает, то я так не считаю.
Егор неожиданно рассмеялся — зло, громко, с вызовом, откинув голову назад.
— А может, так и надо, Марина? — он нарочно растянул моё имя. — Будем считать это компенсацией. За то, что ты вообще не наша. Влезла в семью, всё под себя забрала: квартиру, отца, его внимание. А мне что досталось? Комната восемь метров и твои бесконечные нравоучения. Так что серьги — это ещё очень скромно.
Кухня будто вымерла. Дмитрий стоял между нами и переводил взгляд то на меня, то на сына.
— Егор, — произнёс он наконец почти шёпотом. — Не надо так.
— А что не так? — Егор уже не собирался останавливаться. — Разве я соврал? Она нам никто. Просто женщина, с которой ты живёшь. Всё. А теперь из-за каких-то серёжек устраивает спектакль. Да я эти серьги…
— Достаточно.
Я сказала это тихо, но он осёкся. Не потому, что испугался меня. Просто я уже смотрела не на него, а на Дмитрия. И именно это было хуже всего. Муж стоял рядом и молчал. Он не одёрнул сына, не сказал: «Не смей так говорить о моей жене». Он лишь выдавил своё беспомощное «не надо так». Так говорят, когда просят не ставить чашку на край стола или не хлопать дверью.
Я развернулась и вышла из кухни.
В спальне я закрыла дверь на защёлку и опустилась на край кровати. Перед глазами вдруг прошли все эти восемь лет. Как мы вместе тянули ипотеку. Как я вставала затемно, чтобы собрать Дмитрию завтрак перед дальней поездкой. Как сидела у постели его матери, когда она болела, меняла ей лекарства, варила бульоны, вызывала врачей.
Вспомнилось, как я брала лишние смены, чтобы быстрее выплатить кредит за новую кухню. Как терпела, когда Егор огрызался, не здоровался, проходил мимо меня как мимо пустого места. И теперь он сказал мне прямо в лицо, что я никто, а мамины серьги — всего лишь малая плата за его несчастную жизнь.
Я поднялась, подошла к комоду и выдвинула ящик. В бархатной подложке темнела пустая выемка. Я смотрела на неё несколько секунд, потом достала ноутбук, села обратно на кровать и открыла форму заявления о расторжении брака.
Примерно через час дверь осторожно приоткрылась. На пороге появился Дмитрий. Он увидел экран, мои руки на клавиатуре и застыл.
— Марина… ты что делаешь?
— Подаю на развод.
— Ты сейчас серьёзно?
— Совершенно.
Он сел рядом, тяжело согнулся, упёрся локтями в колени. Спина рабочей куртки была мокрой от пота.
— Послушай, ну чего ты добиваешься? — голос у него стал глухим и усталым. — Я с ним поговорил. Он всё отдаст. Я сам схожу к Алине и заберу эти серьги.
— Поздно, Дмитрий, — я не отвела глаз от экрана. — Дело давно уже не только в серьгах. Твой сын сказал, что я вам чужая. Что я пролезла в вашу семью. А ты промолчал. Ты попросил его не выражаться так, будто он просто слишком громко включил музыку.
— А что мне нужно было сделать? — он поднял голову. — Выставить его за дверь? Это мой сын, Марин. Я не могу от него отвернуться.
— Я и не требую, чтобы ты от него отказывался, — спокойно ответила я. — Я прошу тебя понять, где ты находишься: в браке со мной или в союзе с ним против меня. Потому что сейчас это выглядит именно так. Ты защищаешь человека, который украл у меня вещь. Ты просишь не выносить сор из избы. Только эта изба, Дмитрий, давно уже не наша. Она ваша с Егором. А я в ней — та самая посторонняя тётка, которой почему-то жалко своих «железок».
Дмитрий долго молчал, уставившись в пол. Потом заговорил совсем тихо:
— Я боялся его потерять. Понимаешь? После развода с матерью он едва из дома не ушёл. Я тогда еле удержал его рядом. Все эти годы мне казалось, что я виноват: не додал, не уберёг, не защитил. И сейчас этот страх снова оказался сильнее меня.