— что вы правда стараетесь, — договорила Ольга, и где-то под рёбрами у неё сжалось, будто там затянули тугой ледяной узел. — Но я всё равно отвечу: нет.
Она отошла к столу и взяла свою чашку. Чай давно остыл, сверху легла мутноватая тонкая плёнка. Ольга вылила его в мойку — неторопливо, почти осторожно, лишь бы не выдать дрожь в пальцах.
— То есть ты нас выставляешь? — произнесла Анастасия.
В этих словах уже звенела обида. И горечь. Так, словно все прошедшие три месяца — уборка, готовка, забота, пироги к чаю — были не помощью, а платой вперёд. Взносом за нужное решение. Только сделка не состоялась.
Ольга прикрыла глаза всего на миг. И сразу вспомнила, как вчера Мария протянула ей альбомный лист: смешного кота с зелёными глазами. «Это ваш придуманный кот, тётя Ольга. Чтобы вам не было скучно, когда мы уедем». Не «если уедем». Именно «когда».
— Я никого не выгоняю, — сказала Ольга, открыв глаза. Голос неожиданно стал спокойнее, будто внутри нашлась твёрдая опора. — Ты устроилась на работу, значит, сможешь найти жильё. С первым взносом я помогу. Собственница квартиры оформит вам временную регистрацию. Мария пойдёт в школу — но по вашему адресу, не по моему.
Анастасия ничего не ответила. Только дышала ровно, слишком отчётливо для такой тишины. Потом резко поднялась, и ножки стула неприятно скрипнули по полу.
— Ясно, — коротко бросила она. — Спасибо за гостеприимство.
Она вышла из кухни. Дверью не хлопнула — наоборот, притворила её тихо, почти бережно. И от этого Ольге стало ещё тяжелее.
На кухне сразу сделалось пусто. Сладкий запах печенья показался приторным, удушливым. Ольга распахнула окно, впуская прохладный августовский воздух, и в ту же секунду ощутила себя самым бессердечным человеком на свете.
Ночью она почти не спала. Переворачивалась с боку на бок и вслушивалась в то, что доносилось из соседней комнаты. Ещё недавно там слышалось ровное дыхание Марии, иногда — шелест страниц, если Анастасия читала перед сном. Теперь за стеной стояла пустая тишина. Не обычная, ночная, а чужая. Обидная. Как стена, выстроенная из молчания.
Утром Анастасия, будто ничего не произошло, стала собирать Марию в парк. Девочка, сонная, с неровными косичками, которые заплела сама, виновато взглянула на Ольгу из прихожей.
— Тётя Ольга, мы вам завтрак оставили. Каша в мультиварке.
И тут же убежала следом за матерью. Впервые — не обняв на прощание.
Ольга опустилась за стол. Каша и правда была сварена безупречно. Она зачерпнула ложку, поднесла ко рту, но проглотить не смогла. В горле застрял плотный, упрямый ком.
Тогда она позвонила Ирине — единственной подруге, перед которой не нужно было подбирать слова и делать вид, что всё в порядке. Ирина слушала молча, не перебивая. В трубке время от времени слышалось мягкое потрескивание: как обычно по утрам, она вязала.
— Ну? — спросила Ирина, когда Ольга наконец замолчала. — Теперь считаешь себя последней стервой?
— Считаю, — честно ответила Ольга, глядя на собственные руки, лежавшие на коленях. На эти руки, которые всю жизнь работали, поднимали, тянули, отдавали.
— Тогда ответь мне прямо: ты хочешь, чтобы они остались у тебя? На год? На два? Пока Анастасия «встанет на ноги», а это может растянуться неизвестно на сколько? Пока Мария окончит школу? Ты правда готова снова жить не своей жизнью — в пятьдесят пять?
Ольга не ответила. Она молча смотрела на книжную полку у стены.