Взгляд зацепился за корешки книг. Потом — за старые семейные альбомы, до которых Ольга добралась только этим летом, ещё до приезда Анастасии. За горшки на подоконнике — теперь Мария сама следила, чтобы земля в них не пересыхала. И вдруг Ольга с почти болезненной ясностью вспомнила свои недавние утра: весеннюю тишину, чашку кофе у окна, пустую голову без тревог и чужих просьб. Она тогда просто жила. Не спасала, не вытягивала, не подставляла плечо. Просто была собой.
— Нет, — произнесла она едва слышно. — Я к этому не готова.
— Значит, всё уже сказано, — спицы в руках Ирины коротко звякнули. — Ты ведь не выставляешь их на лестницу. Ты ищешь нормальное решение. С залогом, с помощью, по-человечески. Многие и этого бы не сделали, даже родня. А то, что тебя грызёт, — не совесть. Это привычка считать себя обязанной всем подряд. Тебя с детства учили: надо отдавать, терпеть, уступать. Только про то, что ты тоже имеешь право на свою жизнь, почему-то никто не говорил.
После этого разговора Ольге стало чуть свободнее дышать. Но тяжесть всё равно никуда не исчезла окончательно. Она словно осела в квартире тонким слоем: на детском рисунке с котом, прикреплённом к холодильнику, на маленьких туфельках возле входной двери, в чужом сладковатом запахе шампуня, который теперь держался в ванной.
К вечеру Анастасия пришла без Марии. Девочку она оставила во дворе с новой знакомой.
— Нам нужно поговорить, — сказала она, даже не расстегнув куртку.
Она стояла в прихожей неловко, напряжённо, будто пришла не к родственнице, а в чужой дом по неприятному делу.
Они снова оказались на кухне. Тот же стол, те же стулья, тот же свет под потолком. Только теперь между ними будто пролегла длинная пустая дорога.
— Я созванивалась с папой, — начала Анастасия, не глядя прямо на Ольгу. — Он сказал, что в целом ты права. Что навязываться нельзя. Что он сам тебе наберёт.
Ольга молча кивнула и стала ждать продолжения.
— Но ещё он сказал, что денег на залог у него нет. Совсем. У него там кредит на жильё… Ты же знаешь.
Анастасия оборвала фразу и на несколько секунд замолчала.
— Я всё прикинула, — продолжила она тише. — Даже если ты поможешь… Снять однокомнатную где-нибудь подальше от центра, потом школа для Марии в том районе, дорога, еда… Я одна сейчас это не потяну. Пока точно не потяну.
Она наконец подняла глаза. В них не было привычного нажима, не было попытки разжалобить или выпросить. Только усталость — взрослая, тяжёлая, знакомая. Ольга видела такую же в собственном отражении много лет назад.
— Я правда не понимаю, что мне делать, — сказала Анастасия. — Если уехать обратно в Днепр… там ведь ничего не осталось. Только то, от чего я и сбежала.
Ольга слушала и улавливала не столько слова, сколько паузы между ними. Там жили страх, растерянность, бессилие. То самое чувство, которое она сама пережила десять лет назад, когда внезапно осталась одна и должна была как-то держаться. Только у Анастасии на руках была ещё Мария.
И тогда Ольга произнесла то, что обдумывала весь этот длинный, вязкий день. Не сгоряча. Не из жалости. А после того, как несколько раз мысленно вернулась к каждому варианту.
— Решение насчёт регистрации я не меняю, Анастасия. Это для меня граница. Но другой выход есть.
Она говорила медленно, осторожно подбирая каждое слово. Рассказала о женщине из соседнего квартала, которая собиралась сдать комнату в трёхкомнатной квартире. Комната просторная, светлая, почти отдельная: вход рядом, никто никому не мешает. Хозяйка — пожилая вдова, спокойная, без привычки лезть в чужую жизнь.
Ей нужны были не шумные квартиранты, а скорее люди рядом. Чтобы квартира не казалась пустой. Чтобы иногда кто-то помог донести продукты или сходить в аптеку. Плату она просила небольшую — скорее как участие в коммунальных расходах, чем настоящий заработок.
— Я сегодня с ней разговаривала, — сказала Ольга. — Она не против. И временную регистрацию оформить согласна. Для неё так даже надёжнее, чем впускать совсем анонимных жильцов.