Конверт обнаружился прямо на стопке рекламных буклетов и счёте за свет. Самый обычный, плотный, с аккуратным логотипом нотариальной конторы в левом верхнем углу. Оксана повертела его в пальцах, прочитала обратный адрес — и почувствовала, как по коже пробежал холод.
Галины Николаевны не стало тринадцать месяцев назад.
Наследственные дела уладили ещё весной. Квартира во Львове перешла старшей дочери — Олене. Тарасу и Оксане не досталось ничего, кроме коробки с пожелтевшими фотографиями, которую остальные брать не захотели. Коробка так и пылилась на антресолях, нетронутая. Оксана ни разу не решилась её открыть.
И вот теперь — письмо.
Бумага была шероховатой, с характерным запахом типографской краски, немного кисловатым, как у свежей газеты. На обороте значилось: Лариса А.С., нотариус, Львовская область. Оксана стянула кроссовки, даже не развязывая шнурки, прошла на кухню и тяжело опустилась на табурет. Конверт лег перед ней на стол.
Она не стала вскрывать его. Решила дождаться Тараса.
Он вернулся около половины восьмого — пахнущий сырым ноябрьским ветром и бензином. Снял куртку, повесил на крючок, заглянул в детскую, где Богдан сосредоточенно строил башню из кубиков, и только после этого зашёл на кухню.
— Почему свет не включила? — спросил он.
Оксана молча кивнула на стол.
Тарас взял конверт, прищурился, достал из кармана очки. Прочитал адрес отправителя — и удивлённо поднял брови.
— Нотариус? Какой ещё нотариус?
— Из Львова. Тот самый.
Он сел напротив и положил письмо между ними так осторожно, будто это было не бумажное послание, а хрупкий предмет, способный рассыпаться от неловкого движения. Потёр переносицу — привычный жест, означавший, что он растерян.
— Открывай, — тихо произнесла Оксана.
Тарас аккуратно надорвал край. Внутри оказалось два листа. Один — официальный, с печатью и подписью нотариуса. Второй — вырванный из школьной тетради в клетку, исписанный крупным, неровным почерком. Оксана узнала его сразу: наклон влево, «д» с длинной петлёй, «р», похожая на маленький флажок.
Так писала Галина Николаевна.
Рука Тараса заметно дрогнула. Он снял очки, протёр стёкла краем рубашки, хотя они были чистыми, и снова надел.
— Прочитай вслух, — попросила Оксана, и голос её прозвучал глуше, чем она рассчитывала.
Но Тарас сначала быстро пробежал глазами текст. И вдруг застыл.
Минуту он молчал, а потом сказал:
— Она оформила вклад. На Богдана.
Чтобы осмыслить эти слова, нужно вернуться на восемь лет назад — в тот ноябрь, когда Оксана впервые переступила порог квартиры будущей свекрови.
Галина Николаевна жила в двухкомнатной хрущёвке на окраине Львова. В подъезде пахло сыростью и кошачьим кормом, перила шатались, а краска на стенах вздулась пузырями. Зато в самой квартире царил безупречный порядок: полы вымыты до блеска, на подоконниках — фиалки в горшках, обёрнутых фольгой, а из кухни тянуло укропом и тушёным мясом.
Свекровь открыла им дверь сама. Худощавая, с седым пучком на затылке и руками, в которых читалась прожитая жизнь: выступающие вены, потемневшие суставы, тонкая кожа. Она внимательно посмотрела на Оксану и коротко сказала:
— Проходите. Обувь здесь оставьте.
Ни объятий, ни приветливой улыбки. Тарас предупреждал: мать не из ласковых. После ухода мужа она одна поднимала двоих детей, работала то на швейной фабрике, то в школьной столовой. Привыкла обходиться без лишних слов.
За ужином почти не разговаривали. Тогда Оксана решила, что это неприязнь. Галина Николаевна подкладывала им еду, подливала компот, но ни разу не поинтересовалась, где Оксана выросла, чем занимается, кем работает. Словно за столом сидел не живой человек, а предмет интерьера, который Тарас привёл с собой.
По дороге домой, в электричке, Оксана расплакалась.
— Для неё меня будто не существует, — сказала она, глядя в тёмное окно, где мелькали огни платформ.
Тарас обнял её.
— Она со всеми такая. Не принимай близко к сердцу.
Но не принимать не получалось.
С тех пор каждая поездка к свекрови давалась Оксане с усилием. Галина Николаевна не повышала голос, не делала прямых замечаний, но её молчание действовало сильнее любых слов. Она наблюдала, как Оксана режет хлеб, и едва заметно поджимала губы. Смотрела, как та одевает маленького Богдана, и молча поправляла шапку, застёгивала верхнюю пуговицу, которую Оксана упустила. В каждом таком жесте читалось: всё не так.
— Мам, перестань, — иногда тихо просил Тарас.
— Я ничего не говорю, — отвечала она, не оборачиваясь.
И в этом было самое трудное — формально придраться было не к чему.
Когда Богдану исполнилось два года, Оксана решила сократить визиты до минимума — раз в три месяца, по праздникам. Тарас навещал мать чаще, по субботам, возвращаясь домой притихший, с контейнерами супа и котлет.
— Она про Богдана спрашивала. Хочет, чтобы вы приехали, — говорил он.
Оксана кивала, а внутри всё сжималось. Она ясно представляла этот тяжёлый, оценивающий взгляд. Варежки, связанные Галиной Николаевной из жёсткой серой шерсти, лежали в ящике комода. Оксана купила сыну мягкие, удобные, из детского магазина. Те, серые, не выбросила — но и не надевала.
На третий день рождения Богдана они всё-таки приехали. Свекровь вручила внуку деревянную лошадку на колёсиках — явно старую, тщательно отшлифованную и заново покрашенную.
— Тарас на такой катался, — сказала она и впервые улыбнулась. Не Оксане — Богдану.
Мальчик тут же вскочил на игрушку и поскакал по коридору, грохоча колёсиками по линолеуму. Галина Николаевна стояла в дверях кухни и смотрела ему вслед. В тот момент Оксана вдруг заметила, как свекровь постарела: кофта висела свободно, щёки впали.
Заметила — и тут же отвлеклась. Своих проблем хватало.
Их было больше чем достаточно. Ипотека за тесную однушку в пригороде Киева, купленную три года назад, съедала почти половину дохода. Тарас работал механиком в автосервисе, Оксана вела бухгалтерию в небольшой фирме. Денег хватало, но впритык, и любой внеплановый расход — сломанная стиральная машина или обращение к платному врачу — легко мог выбить семью из равновесия.