— Сколько там? — повторила она и сама удивилась, каким глухим и незнакомым прозвучал её голос.
Тарас молча протянул распечатку из банка — копию договора. Внизу страницы, выделенная жирным и подчёркнутая, стояла сумма.
Восемьсот сорок семь тысяч гривен.
Оксана долго смотрела на цифры, будто они могли измениться, если моргнуть. Почти три года пенсии. Три года строгой экономии: без новой одежды, без поездок, без лишних покупок. Три зимы без мандаринов на столе. Три года в одном и том же тёмном кардигане и с постными супами, чтобы из месяца в месяц относить деньги в отделение банка.
Для внука, которого она видела раз в несколько месяцев.
Для невестки, которая была уверена, что свекровь её терпеть не может.
— Тарас… — едва слышно произнесла Оксана.
Он сел рядом, обнял её за плечи и притянул к себе. Она уткнулась ему в грудь, судорожно сжала ткань его рубашки и разрыдалась — громко, некрасиво, захлёбываясь. Так плачут дети, когда больно и обидно, когда разбиты коленки и весь мир кажется несправедливым.
Тарас ничего не говорил. Только гладил её по волосам. За окном всё так же колыхалась занавеска — сквозняк не унимался.
В дверях кухни появился Богдан, прижимая к груди деревянную лошадку.
— Мам, ты чего? Тебе больно?
Оксана поспешно вытерла лицо ладонями и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла неровной, влажной.
— Нет, солнышко. Просто письмо получила. От бабушки Галины.
Мальчик нахмурился — между бровями залегла складочка, точь‑в‑точь как у отца.
— Она что, с неба написала?
— Почти так.
— И что там?
Оксана посмотрела на сына: на его светлые вихры, на щербатую улыбку, на худые коленки в синяках. Он стоял босиком на холодной плитке и бережно держал лошадку, которую бабушка когда‑то заново ошкурила и перекрасила своими руками.
— Она написала, что очень тебя любит.
— А-а… ну хорошо, — серьёзно кивнул Богдан и ушёл в комнату.
Дети принимают любовь без условий. Им не нужно доказательств.
Ночью сон к Оксане так и не пришёл. Она лежала, глядя в потолок, и память вдруг словно прорвало. То, что целый год пряталось за глухой стеной обиды, всплывало одно за другим.
Она вспомнила, как однажды приехала к свекрови с высокой температурой. Богдану тогда едва исполнился год, оставить его было не с кем, а Тарас уехал на заработки в другой город. Галина Николаевна молча забрала ребёнка, уложила Оксану на диван, накрыла двумя одеялами и принесла горячий чай с малиной. Никаких расспросов, никаких упрёков — просто забота.
Вспомнились банки с вареньем. Каждый раз, когда они собирались уезжать, свекровь незаметно ставила в сумку две‑три банки: вишнёвое, яблочное, смородиновое. Оксана принимала это как должное. Иногда даже раздражалась: «Опять сладкое, у нас и так места нет». А ведь ягоды Галина собирала сама, летом, на чужом огороде, стоя под солнцем с больной спиной.
Потом всплыла шапка. Прошлой зимой — последней зимой Галины — через Тараса передали белую вязаную шапочку для Богдана, с пушистым помпоном. Мягкая пряжа, совсем не та колючая серая, из которой были варежки. Тогда Оксана подумала: «Наконец‑то научилась выбирать нормальную шерсть». И ни на секунду не задумалась, что, возможно, эти деньги можно было добавить к вкладу.
Она повернулась на бок. Тарас спал, дышал ровно и тяжело. Оксана коснулась его спины сквозь ткань футболки.
— Прости… — прошептала она в темноту. Не только ему. Всем сразу.
Утром она сняла с антресоли старую коробку.
Фотографии — выцветшие, с белыми полями и датами в углу. Молодая Галина: тёмные волосы, строгий взгляд, прямая осанка. На руках — маленькая Олена в чепчике. Рядом — пятилетний Тарас в коротких штанишках, серьёзный до смешного.
Ни одного кадра с улыбкой.
Вот свадебное фото конца восьмидесятых: скромное платье, серый костюм жениха. Этого мужчину Оксана никогда не видела — он ушёл, когда Тарасу было семь. Просто исчез. Галина осталась одна с двумя детьми в однокомнатной квартире и зарплатой швеи.
Оксана внезапно подумала: когда в последний раз кто‑нибудь говорил этой женщине, что любит её? Когда её обнимали просто так, без повода?
Она закрыла коробку и направилась в прихожую. В нижнем ящике шкафа лежали зимние вещи. Оксана достала те самые варежки — серые, немного неровные, с узором из кос.
Поднесла к лицу.
От них пахло нафталином и чем‑то тёплым, домашним. Так пахнет вещь, в которую вложено много часов и тихого терпения.
Тарас застал её там, сидящей на корточках с варежками в руках.
— Оксан, ты как?
— Я отвратительный человек, — глухо сказала она.
— Перестань.
— Она три года во всём себе отказывала. Откладывала каждую гривну. А я злилась, что квартира досталась Олене. Злилась на больную, одинокую женщину за то, что она решила оставить жильё дочери, у которой никого нет.
Тарас снял очки, потер переносицу и снова надел их.
— Я тоже обижался, — признался он. — Думал, несправедливо. А теперь читаю письмо и понимаю: мама всё рассчитала. Олене — крыша над головой. Нам — деньги. По‑своему, но честно.
— Она написала: «Мы любим молча».
— Я видел.
— Это страшно… Любить тихо и знать, что тебя за это ненавидят.
Он обнял её, и они сидели прямо на полу, среди обуви и курток. Из детской доносился стук — Богдан катал лошадку по подоконнику.
Через три дня Оксана набрала номер Олены.
С тех пор как прошли поминки, они не разговаривали. Четырнадцать месяцев тишины. Теперь Оксана стояла у окна, сжимала телефон и слушала длинные гудки. Сердце колотилось так, будто она собиралась шагнуть в пустоту.
— Алло?
— Олена, это Оксана. Пожалуйста, не клади трубку.
Пауза. Несколько секунд, растянувшихся в вечность.
— Я и не собиралась.
— Нам пришло письмо от нотариуса. Твоя мама оставила Богдану вклад. И ещё написала письмо.
Тишина на другом конце стала иной — уже не напряжённой, а растерянной.
— Вклад?
— Да. Она три года откладывала из пенсии.
— Господи… — тихо произнесла Олена. — Теперь понятно, почему она всё время отказывалась от моей помощи. Я каждый месяц предлагала деньги, а она отвечала: «Мне хватает».
— Я хочу приехать, — сказала Оксана и сама удивилась собственной решимости.
Снова пауза. Потом в голосе Олены прозвучало что‑то хрупкое, почти детское:
— Приезжай.
Оксана приехала в субботу, одна.