Эта новость вбила между ними клин — не громкий, но постоянный, как фоновый гул.
Когда Оксана узнала, что жильё свекрови по завещанию достанется Олене, она не смогла сделать вид, будто её это не касается.
Разговор случился за полгода до смерти Галины Николаевны. Тарас вернулся от матери поздно вечером — бледный, с неровными красными пятнами на шее. Он даже куртку не снял, стоял в прихожей и сказал сразу, без предисловий:
— Мама переписала завещание. Всё оставила Олене.
Оксана молча прошла на кухню и включила чайник. Нужно было занять руки — иначе они начали бы дрожать.
— Всё — это что именно? Квартира тоже? — спросила она, не оборачиваясь.
— Квартира. Больше у неё и так ничего нет.
Вода внутри зашумела, постепенно переходя в свист. Оксана достала две кружки, расставила их на столе. На одной был скол, и она привычно повернула его к стене — чтобы не видеть.
— У Олены нет кредита, — произнесла она тихо. — У неё нет ребёнка. И получает она раза в полтора больше нас.
— Я понимаю.
— Тогда объясни.
Тарас снял очки и положил их рядом с кружкой. Без них он выглядел растерянным, почти мальчишкой.
— Она сказала только одно: «Потом поймёшь».
— Что именно я должна понять? Что мы ей безразличны?
— Оксана…
— Что — Оксана? — она резко повернулась. — Восемь лет я стараюсь быть удобной. Восемь лет терплю её взгляды, будто я у неё сына украла. А теперь ещё и это.
Она прикусила щёку изнутри — старая детская привычка, когда нужно удержать лишние слова. Не помогло.
— Позвони ей. Скажи, что мы больше не будем приезжать.
Он так и не позвонил. Но ездить к Галине стали заметно реже.
В сентябре Галина Николаевна умерла — спокойно, во сне. Сердце остановилось. Утром её нашла Олена, заехавшая после работы проведать мать.
На похороны Оксана поехала, хотя внутри всё сопротивлялось. Стояла у гроба, смотрела на восковое, неожиданно умиротворённое лицо и пыталась уловить хоть какое‑то чувство — кроме неловкой пустоты. Олена плакала рядом, сжимая мокрый платок. Тарас держался, но его сцепленные пальцы побелели в суставах.
Богдана оставили у соседки. Ему было пять, и он ещё ничего не знал.
После кладбища собрались в квартире Галины Николаевны. Оксана сидела на краешке стула, механически перебирая вилкой сладкий рис с изюмом. Всё вокруг казалось прежним и одновременно чужим: фиалки на подоконнике, обои в мелкий цветочек, выгоревшие ещё сильнее. В воздухе смешались запах валокордина и тёплого воска.
На кухне, пока Оксана мыла посуду, к ней подошла Олена.
— Оксана, я хочу, чтобы ты знала: я не просила маму менять завещание.
— Понимаю, — ответила она, хотя уверенности не чувствовала.
— Если бы можно было разделить, я бы разделила. Но квартиру пополам не распилишь.
— Не нужно. Это был её выбор.
Олена часто заморгала, прижала ладонь к груди, к пуговице чёрной блузки.
— Она тебя любила. Просто… по‑своему.
Оксана ничего не сказала. Закрыла кран, вытерла руки полотенцем, пахнущим хозяйственным мылом и чем‑то ещё — отголоском другой, давно прожитой жизни.
Год после похорон тянулся вязко, словно растянутая резина.
С Тарасом они не ссорились, но между ними появилась невидимая щель. Тонкая, как трещина на стекле. Он всё чаще сидел молча, глядя в стену, постукивая пальцами по колену. На её вопрос: «О чём думаешь?» — отвечал односложно: «Ни о чём». И это «ни о чём» звучало как захлопнутая дверь.
Кредит давил. В марте банк повысил процент, и ежемесячный платёж вырос ещё на несколько тысяч гривен. Оксана пересмотрела расходы: отменили кружок рисования для Богдана, отказались от кофе в зёрнах — перешли на растворимый.
Мелочи, казалось бы. Но из таких мелочей складывались их дни.
Иногда ночью, когда Тарас уже спал, а за стеной у соседей гремел телевизор, Оксана лежала с открытыми глазами и думала о той квартире. Двухкомнатная, с раздельной ванной и туалетом, в трёх минутах от остановки. Если бы продать… если бы договориться с Оленой… можно было бы закрыть долг и выдохнуть.
Мысль была стыдной, и она это понимала. Но избавиться от неё не получалось.
В июне Богдану исполнилось шесть. Разбирая коробку со старыми вещами, Оксана достала деревянную лошадку — ту самую. Стертый бок, чуть треснувшее копытце.
Сын принёс игрушку на кухню.
— Мам, а кто мне её подарил?
— Бабушка Галина.
— Та, которая теперь на небе?
— Да. Та самая.
Богдан повертел лошадку, провёл пальцем по глазу, где краска почти стёрлась.
— А она была добрая?
Оксана открыла рот — и замолчала. Она вдруг поняла, что не знает, как ответить.
Письмо пришло в конце октября.
Тарас прочитал оба листа, аккуратно положил их на стол и долго сидел, не отрывая взгляда от клетчатой бумаги. Потом поднялся, распахнул кухонное окно — несмотря на холод — и глубоко вдохнул. В комнату ворвался сырой ноябрьский воздух, занавеска вздрогнула.
— Прочитай, — сказал он наконец.
Первый лист — от нотариуса. Сухой официальный текст, печать, подпись. Смысл сводился к тому, что при жизни Галина Николаевна оформила распоряжение передать документы и письмо адресату через двенадцать месяцев после её смерти. Адресат — Богдан Тарасович, через законных представителей. Прилагалась копия банковского договора.
Оксана перечитала дважды, прежде чем взяться за второй лист.
Почерк свекрови стал неровным, строчки съезжали вниз, буквы будто теряли опору. Синие чернила местами расплылись. Оксана поднесла страницу ближе к лампе и начала читать.
«Тарас и Оксана.
Я никогда не умела писать красиво, вы это знаете. Скажу коротко. Квартиру я оставила Олене, потому что ей некуда идти. У неё нет ни мужа, ни детей — никого, кроме меня. А меня скоро не станет. Вы молодые, вы вдвоём, у вас Богдан. Вы справитесь.
Но я не хотела, чтобы вы думали, будто я о вас не думала.
Три года назад начала откладывать. Пенсия небольшая, но мне много не нужно. Крупа, хлеб, таблетки от давления, коммунальные — и всё. Остальное относила в банк. Каждый месяц. Вклад оформила на Богдана. Там не состояние, но на что‑то важное хватит.
Оксана, я знаю, ты считала, что я тебя не приняла. Это не так. Просто я иначе не умею. Меня не учили обнимать и говорить нежности. Моя мать была такой же, и её мать тоже. Мы любили молча. Наверное, это неправильно. Но другого я не знала.
Варежки связала из хорошей шерсти. Носите.
Галина».
Оксана опустила лист. Кухня поплыла перед глазами. Она моргнула, и по щеке скатилась горячая слеза.
— Сколько там? — спросила она хрипло.