Свекровь поставила половник на край плиты и неторопливо повернулась ко мне. Губы растянулись в улыбке, но в глазах тепла не было — только пристальный, оценивающий взгляд.
— Начальником? Ну что ж, поздравляю, Оксаночка. А рожать когда собираешься?
Я моргнула.
— Людмила Петровна, я вообще-то о работе сейчас.
— А я, по-твоему, о чём? — она усмехнулась. — Если в начальники идёшь, значит, минимум пару лет без декрета. А мне ждать некогда. Пятьдесят шесть уже. Хочу внука на руках подержать, пока силы есть.
— Я понимаю…
— Нет, — перебила она резко. — Не понимаешь. Слушай внимательно. Уйдёшь в декрет — однокомнатная квартира ваша. Не уйдёшь — не обижайся, найду другого наследника.
Я выпрямилась на стуле. Ладони лежали на коленях, пальцы похолодели. Виктор Сергеевич продолжал есть, будто разговор его не касался. Олег нервно крутил ремешок часов.
— То есть вы ставите условие? — произнесла я медленно. — Или карьера, или жильё?
— Именно. Ты взрослая женщина, решай сама.
В троллейбусе мы ехали молча. И дома тишина давила сильнее стен. Я налила себе стакан воды и села напротив Олега.
— Я могу отказаться от повышения, — сказала я. — Но только если мама оформит дарственную заранее. До беременности.
Он устало вздохнул.
— Оксан, ну что ты начинаешь? Мама же пообещала.
— Восемьдесят тысяч в месяц, — напомнила я. — Почти два миллиона за два года. Я не могу просто так махнуть рукой на такие деньги, полагаясь на слова.
— Ты ей не доверяешь?
— Доверяю. Но бумага надёжнее доверия.
Через неделю я поехала к Людмиле Петровне одна. Мы сидели на кухне, перед нами остывал чай с лимоном.
— Давайте договоримся по-взрослому, — начала я спокойно. — Я отказываюсь от должности. Вы оформляете дарственную сейчас. Ребёнок родится — и квартира уже его. Всем спокойно.
На её лице на мгновение застыло что-то холодное. Потом она громко рассмеялась.
— Оксаночка, да ты что! Какая ещё дарственная? Я же сказала — всё будет! Разве я когда-нибудь слово нарушала?
— Я вам верю. Но документ всё же надёжнее.
Она откинулась на спинку стула.
— Нет. Только после родов. Клянусь. Слово Людмилы.
На следующий день я зашла к Александру, нашему директору. Он долго слушал, не перебивая, вертел ручку в пальцах.
— Оксана, ты к этому шла четыре года. Ты уверена?
— Да. Обстоятельства семейные.
— Уже ждёте ребёнка?
— Пока нет, но планируем.
Он помолчал.
— Хорошо. Напишешь отказ, останешься на прежней позиции. Но второго предложения может не быть.
— Понимаю.
Юлия перехватила меня у кофемашины.
— Скажи, что это шутка.
— Не шутка.
— Ты серьёзно отказалась?
— Свекровь обещает квартиру за внука.
Юлия поставила чашку так резко, что кофе плеснуло через край.
— Мне тоже когда-то обещали дачу. Десять лет кормили разговорами. А потом — завещание племяннику. И всё. Не будь наивной.
Я тогда обиделась. Мне казалось, она просто завидует.
Моё место занял Максим из соседнего отдела. Прибавка в восемьдесят тысяч теперь шла ему. Когда он впервые пришёл на планёрку уже как начальник, Александр попросил меня ввести его в курс дела. Я передавала контакты поставщиков, объясняла схемы, которыми занималась три года. Максим благодарил, записывал, старался. Я улыбалась и убеждала себя, что всё делаю правильно.
По вечерам Олег обнимал меня:
— Зато теперь без стресса. Родишь — и квартира наша.
Я верила. Честно верила.
Правда, по ночам считала. Почти два миллиона за два года — только по прибавке. Плюс замороженный рост, премии… В сумме выходило около двух с половиной миллионов гривен, которые я добровольно оставляю в прошлом. Но однокомнатная в центре — это двенадцать. Сравнение казалось очевидным. Я успокаивала себя этими цифрами и засыпала.
Через три недели мы снова были у свекрови. Пока она раскладывала тарелки, я вывела Олега на балкон.
— Попроси её оформить сейчас. Хотя бы расписку. Что угодно.
Он смотрел во двор.
— Я уже говорил. Она обиделась. Сказала, что мы ей не верим. Не дави, пожалуйста.
Я не стала продолжать. За столом ела борщ, хвалила хозяйку и улыбалась.
Теперь, спустя два года, я понимаю: меня купили фразой «слово Людмилы». За ней не стояло ровным счётом ничего.
В мае две тысячи двадцать четвёртого тест показал две полоски. Мы с Олегом сидели на кухне, пили имбирный чай и смеялись, как дети. Я позвонила маме в Полтаву — она расплакалась от счастья. Сообщили родителям Олега.
Людмила Петровна примчалась через пару часов — с тортом, воздушными шарами и огромным букетом. Обнимала меня, гладила живот, где ещё ничего не было видно.
— Оксаночка моя! Внук будет! Всё устроим! Квартира ждёт! Завтра же займусь!
Но «завтра» так и не наступило. Ни через день, ни через неделю.
— Рано ещё, — отмахивалась она. — Вот второй триместр начнётся — тогда и оформим, чтобы к родам всё готово было.
Я дождалась второго триместра. Бумаг не появилось.
Зато в сентябре, на двадцать второй неделе, мы поехали на УЗИ узнавать пол ребёнка. Людмила Петровна настояла идти с нами — «хочу первой услышать».
Коридор пах хлоркой, стены были выкрашены в бежевый. Я сидела, держала обменную карту, а она включила громкую связь и звонила подруге Валентине.
— Валя, сейчас скажут — мальчик или девочка! У моего внука уже однушка в центре, представляешь? На восемнадцатилетие ключи вручим! Двенадцать миллионов по нынешним ценам!
Женщины в коридоре переглядывались. Одна посмотрела на меня с уважительной завистью. Я отвернулась к стене.
Наконец меня пригласили в кабинет. Людмила Петровна буквально вбежала следом.
— Мальчик, — произнесла врач, улыбнувшись.
Свекровь взвизгнула от восторга, прижала ладони к груди и, едва сдерживая эмоции, резко развернулась к телефону, чтобы первой сообщить новость.