Олег аккуратно поставил чашки на стол — фарфор негромко звякнул о блюдца. Он придвинулся ко мне ближе и сел рядом.
— Мам, ты же сама три года об этом твердила.
— Ну и что? Говорила, поддерживала вас, — спокойно отозвалась Валентина. — Пошутили и забыли. Главное — у меня теперь есть внук. Вот он, мой Иванушка.
Она шагнула к кроватке. Я даже не успела подумать — просто встала так, что оказалась между ней и ребёнком.
— Валентина Петровна, подождите. Давайте разберёмся спокойно.
— Оксан, ну не начинай…
— Нет, по порядку. Я три года слушала про «однушку». Не десять раз — десятки и десятки. Я всё помню.
— Господи, кто такие вещи подсчитывает?
— Я. Два года назад мне предложили повышение. Восемьдесят тысяч в месяц. Я отказалась. За два года это почти миллион девятьсот гривен. Денег, которых у нас теперь нет.
— Это был твой выбор, — пожала плечами она.
— Мой — под ваши слова. Мы снимаем двухкомнатную вместо того, чтобы платить ипотеку. Пятьдесят пять тысяч в месяц. За два года — ещё миллион триста, улетевших в пустоту.
— Хватит устраивать сцену.
— Мы вместе ходили к риелтору. Светлана, офис на Маросейке. Вы сами говорили, какие справки принести. Это тоже было «для смеха»?
Она отвела взгляд — буквально на мгновение. Потом снова натянула улыбку.
— Оксаночка, ну что ты как каменная. Ну ляпнула лишнего. Бывает. Внук родился — вот радость.
В моей руке всё ещё была погремушка. Иван в кроватке заворочался во сне. Олег молчал. Я посмотрела на него — он сидел, опустив голову, будто провинившийся мальчишка, не понимающий, чью сторону выбрать.
— Валентина Петровна.
— Что, солнышко?
— Тогда всё просто. Вы будете видеть Ивана тогда, когда я сочту нужным. Один раз в месяц. На два часа. И по моим правилам.
Тишина в комнате стала плотной. Даже часы в прихожей зазвучали отчётливо.
— Повтори, что ты сказала?
— Раз в месяц. Два часа. По моим условиям.
— Ты в своём уме?
— В таком же, в каком вы обещали квартиру.
Она вскочила. Лицо её вспыхнуло пятнами: сначала шея, потом щёки, лоб. Яркая помада на фоне покрасневшей кожи казалась слишком резкой.
— Да как ты смеешь! Я родная бабушка! Олег, ты слышишь её?
Олег не двигался. Пальцами теребил ремешок часов.
— У вас были все возможности быть бабушкой, — тихо сказала я. — Вы сами от них отказались. Я три года жила ожиданием «будет однушка». Не для того, чтобы теперь просто отдать вам ребёнка и сделать вид, что ничего не произошло.
— Ты шантажируешь внуком!
— А вы три года держали меня на обещаниях. И моего ещё нерождённого сына — тоже. Теперь счёт закрыт.
Она резко схватила сумку и направилась к двери. Уже в коридоре обернулась:
— Олег! Ты со мной или с ней?
Он поднял глаза.
— Мам, поезжай домой. Я потом наберу.
Дверь захлопнулась.
Я всё ещё держала в руках дешёвую погремушку. Иван проснулся и тихонько заплакал. Я положила игрушку на стол, подошла к кроватке, взяла сына на руки, приложила к груди. Он сразу успокоился.
Олег подошёл сзади, обнял меня за плечи. Ничего не сказал.
Мы стояли так долго — минут десять, не меньше. Сын ел, часы отсчитывали секунды. Я смотрела на жёлтый пластик на столе и чувствовала странную пустоту. Ни облегчения, ни страха. Как будто комната после ремонта — голые стены и эхо.
— Ты всё сделала правильно, — наконец произнёс Олег.
Я промолчала. Уверенности у меня не было.
Прошло два месяца.
Мне Валентина Петровна не звонила ни разу. Олегу — почти каждый день. Плакала, жаловалась на давление, рассказывала, что сидит на валерьянке, повторяла, будто я «разваливаю семью».
Олег ездил к ней сам. Два раза в неделю. Возвращался подавленным. Однажды сказал:
— Мама сильно похудела. Килограммов на пять. Почти не ест.
Я не стала комментировать.
Однажды я сама предложила встречу. Через Олега передала: один час, воскресенье, парк возле её дома. Без разговоров о квартире. Только увидеть внука.
Она пришла с тортом — «Прага», её любимый. Поставила коробку на скамейку, присела рядом. Не рыдала, но голос дрожал.
— Оксан, давай забудем. Ну ошиблась я. Прости.
— Раз в месяц. Два часа. Сегодня — часть этого времени, — спокойно ответила я.
Она замолчала и смотрела на коляску. Иван спал.
— Можно взять его на руки?
— Он спит.
— Тогда хоть прикоснуться.
Я откинула капюшон. Она осторожно провела пальцами по его щеке. Иван чихнул во сне. Валентина заплакала — тихо, без всхлипов, только плечи подрагивали.
Я сидела рядом и ничего не чувствовала. Ни жалости, ни злости. Пустота.
Через сорок минут я поднялась.
— Нам пора.
Она не возражала. Проводила нас до ворот. Торт остался на лавке — я его не взяла. Олегу потом сказала, что забыла. Он понял, что это не так.
Ивану три месяца. Вчера он впервые громко рассмеялся — когда Олег подул ему в живот. Мы сняли это на видео. Валентине не отправили.
Я теперь сплю почти всю ночь. Кормлю в одиннадцать и потом только к шести утра.
Олег стал молчаливее. Он не обвиняет меня, но по вечерам, когда Иван засыпает, иногда сидит на кухне и долго смотрит в окно. Я подхожу, становлюсь рядом. Мы стоим молча.
Родня разделилась. Сестра Валентины, тётя Надежда, написала мне: «Ты слишком жестока, Оксан. Она этого не переживёт». Подруга свекрови Валентина в магазине демонстративно отвернулась. Зато моя мама из Полтавы, выслушав всё, сказала только: «Дочка, держись. Не вздумай уступать».
А я до сих пор не знаю, права ли. Каждый вечер думаю: а если через десять лет Иван спросит: «Мам, почему у меня не было бабушки?» Что я ему отвечу? «Потому что она обещала квартиру и передумала»? Разве ребёнку это важно? Ему нужна была бабушка, а не квадратные метры.
И на это нечего возразить.
Валентина Петровна так и не произнесла простых слов: «Я виновата». Ни разу. Были слёзы, оправдания, «ошиблась», торты и давление. Но ответственности — нет.
Три года разговоров. Сотни повторов. Повышение, от которого я отказалась. Миллион девятьсот упущенных доходов. Миллион триста, ушедших на аренду. Квартира-призрак. И погремушка за триста гривен.
Я перегнула? Или всё-таки поступила правильно, установив правило: раз в месяц, два часа, по моим условиям?
Погремушка лежит в шкафу. Ценник я так и не сняла.