И не просто пила его на бегу между кастрюлей и стиральной машиной, а сидела спокойно, в тишине, позволяя голове наконец опустеть.
Ольга выходила на связь примерно через день-два, иногда через три. Сначала писала из Затоки, потом они перебрались в Одессу. В мессенджер сыпались фотографии: светлый песок, яркие стаканы с коктейлями, загорелые улыбающиеся лица на фоне моря. И обязательно сообщение: «Мам, здесь такая красота! Дети там не маются?»
Дети не маялись. Маяться начала я. Не от них — от того, что всё дальше куда-то исчезала прежняя Наталья, у которой когда-то бывало свободное воскресенье, неспешное утро и хотя бы пара часов, принадлежащих только ей.
Как-то утром Полина устроила за завтраком настоящую бурю. Кашу есть отказалась категорически, требовала шоколадку и смотрела на меня так, будто я лишаю её последней радости в жизни. Я сначала объясняла, потом уговаривала, потом пыталась отвлечь. В итоге пожарила ей омлет, а следом ещё и блинчики. Пока я крутилась у плиты, Егор опрокинул стакан с соком, и липкая оранжевая лужа растеклась по всему столу, потекла на стул и на пол.
Я мыла, вытирала, снова жарила, разнимала, успокаивала. А потом вдруг опустилась на кухонный табурет прямо посреди этого хаоса и поняла: ноги у меня мелко дрожат. Не от болезни — от усталости. И самое обидное было в том, что на часах едва перевалило за девять утра.
Ближе к обеду позвонила сватья, мать Андрея, Галина Павловна. Голос у неё был мягкий, тягучий, будто варенье.
— Наташенька, здравствуй, дорогая. Слушай, а чего это ребятня всё лето у тебя? Я бы, может, тоже их к себе забрала недели на две. Мне ведь тоже хочется с внуками побыть.
От неожиданности я едва половник в кастрюлю не уронила.
— Галина Павловна, так забирайте, ради Бога. Я только рада буду, честное слово.
— Ой, ну как же я их возьму, — тут же протянула она. — Андрей сказал, что тебе проще. Ты ведь всё равно дома целыми днями. А я работаю.
Я тоже работала. Бухгалтером. Полный день, отчёты, сроки, налоговая, постоянное напряжение. Просто после работы я не шла в салон, не встречалась с подругами и не лежала с книжкой на диване. Я неслась в магазин, тащила домой пакеты, становилась к плите, стирала, гладила, проверяла, кто что поел и кто куда завтра идёт. Но это, как оказалось, работой не считалось. Это называлось: «сидишь дома».
В тот момент во мне впервые что-то щёлкнуло. Не рухнуло окончательно, нет. Но звук этот я услышала очень ясно.
Положив телефон, я ещё долго стояла у окна и смотрела во двор, почти ничего не видя. За шесть лет я ни разу нормально не отдыхала. Ни разу не уехала к морю. Ни разу не сказала твёрдое «нет». А они отдыхали каждое лето. Затока, Одесса, Кирилловка, Бердянск. Весёлые, загорелые, беззаботные лица на экране моего телефона — и я здесь, с кашей, липким соком на скатерти и вечным списком дел.
Когда вечером дети наконец уснули, я вытащила калькулятор. Старая бухгалтерская привычка: если болит — посчитай. Я стала прикидывать, сколько часов за это лето отдала чужому отдыху. Цифра получилась такой, что у меня похолодело внутри. И всё это время моя дочь лежала на пляже и между делом спрашивала, не скучают ли дети.
Впрочем, одна короткая радость в те дни всё-таки была. Перед сном Полина обвила меня руками за шею и, уже проваливаясь в сон, прошептала:
— Бабуль, я тебя люблю даже больше, чем маму.
У меня сразу потеплело в груди, а глаза защипало. Я улыбнулась в темноте, поправила на ней одеяло и долго сидела рядом. Только утром всё вернулось на свои места: расписание кружков, чек из магазина, готовка и очередное сообщение Ольги с пляжа. Не изменилось ровным счётом ничего.
В августе произошло то, после чего этот внутренний щелчок начал превращаться в настоящую трещину.
Егор заболел. Температура подскочила высокая, кашель стал тяжёлым, надсадным. Я вызвала врача, бегала в аптеку, делала компрессы, следила за лекарствами и почти не спала три ночи подряд. Сидела возле его кровати и прислушивалась к каждому вдоху. Когда он стонал во сне, у меня сердце сжималось так, будто его сдавливали в кулаке.
Я позвонила Ольге не для скандала. Просто хотела сказать, что сын болеет, что мне тревожно, что я устала бояться одна.
— Мам, ну ты же справишься, — сказала она буднично. — Ты опытная, не накручивай себя. Мы как раз завтра в дельфинарий собираемся, билеты давно купили. Давай ему лекарства по инструкции, и всё пройдёт.
И на этом всё. Ни слова о том, чтобы приехать. Ни предложения вызвать хорошего платного врача и оплатить. Ни вопроса, хватает ли денег. Ничего. Я стояла посреди кухни с телефоном в руке, слушала короткие гудки и впервые совершенно отчётливо подумала: а если бы случилось что-то действительно страшное? Они и тогда пошли бы смотреть на дельфинов?
Лекарства Егору, конечно, покупала я сама. Антибиотик, сироп от кашля, спрей, жаропонижающее, ингалятор пришлось взять напрокат. За одну неделю ушло примерно 3 200 грн. Чек я почему-то не выбросила, а сунула в кухонный ящик. Наверное, где-то в глубине души хотела однажды показать его дочери. Хотя тогда ещё не понимала, когда, зачем и что именно этим докажу.
Через неделю Егор пошёл на поправку. Я наконец выдохнула и один вечер просто пролежала без сил. Но уже через пару дней снова позвонила Галина Павловна.
— Наташенька, ну как там наш больной? Оклемался? Вот и хорошо. Я тут подумала: может, к сентябрю ты мне их на пару дней привезёшь? Соскучилась я.
На пару дней — соскучилась. А на всё лето, когда внук горел в температуре, — «тебе удобнее, ты же дома». Всем почему-то было удобно. Всем, кроме меня.
Я завершила разговор и села прямо на пол в прихожей, прислонившись спиной к стене. Не потому, что закружилась голова. Просто стало слишком ясно. За эти годы меня незаметно, аккуратно, по кусочку превратили из живого человека в удобную услугу. В бесплатную няню с собственной кухней, своими продуктами и своим кошельком. И самое горькое было в том, что я сама это позволила. Своими руками. Своим бесконечным «ладно», своим вечным «хорошо».
В тот вечер слёз не было. Я думала. Долго, спокойно, почти холодно — так, как привыкла разбирать сложный баланс. И поняла: если я сама ничего не поменяю, то так и буду каждое лето варить кашу для чужого отпуска.
А потом случился ещё один эпизод, который надолго засел у меня в памяти.
В середине августа у соседки с нашей площадки, Марины, был юбилей. Столы вынесли во двор, накрыли по-домашнему щедро, позвали соседей. Пригласили и меня с внуками: посидеть, перекусить, отвлечься, посмотреть на людей. Я даже обрадовалась. Хоть какая-то перемена, хоть взрослые лица вокруг, не только детские просьбы и мои кастрюли.
За столом, конечно, разговор быстро свернул к детям, лету и отдыху. И тут Марина — женщина в целом добрая, но громкая и острая на язык — вдруг сказала на весь двор:
— Наталья, да ты у нас прямо мать-героиня! Дочка твоя на море прохлаждается, а ты тут с двумя малыми паришься. Я бы свою давно на место поставила. Совсем девчонка тебе на шею села.
Люди вокруг засмеялись, кто-то закивал, кто-то сочувственно посмотрел на меня. И мне вдруг стало до боли стыдно.