Я лишь обхватывала ладонями горячую кружку и смотрела в тёмное окно. И всё равно где-то внутри, совсем глубоко, тоненько скребла одна упрямая мысль: а если я всё-таки слишком резко поставила точку?
Прошёл месяц.
В Затоку я всё-таки поехала. Отбыла все десять дней — ни на сутки меньше. Море, жаркое солнце, наглые чайки, орущие над волнами. Я лежала на прогретом песке и наконец дочитала книгу, которую начала ещё прошлым летом, а потом забросила между детскими кружками, супами, стирками и бесконечными просьбами «мам, выручай».
Кожа у меня стала тёмной, почти бронзовой. Я выспалась так, будто пыталась вернуть себе сразу все ночи, украденные за последние годы. И самое странное — я вдруг вспомнила, что у меня есть имя. Не «бабушка», не «мамочка, ну ты же сможешь», не «Наталья Юрьевна, войдите в положение». А просто Наталья. Женщина. Живая. Не приложение к чужим планам и не бесплатная служба спасения.
В пансионате я познакомилась с несколькими женщинами примерно моего возраста. Мы садились за один стол на ужине, потом долго ходили вдоль набережной, разговаривали обо всём — о детях, здоровье, пенсиях, огородах, обидах, которые вроде бы давно пора забыть, да они не забываются. Одна из них, Светлана, выслушав мою историю, только тяжело вздохнула и покачала головой.
— И правильно сделали, что уехали, — сказала она. — Я свою дочь тоже растила по принципу: всё ей, всё ради неё. А потом услышала, что, оказывается, дала мало. Так что вы молодец. Хоть кусочек жизни себе вернули.
Я слушала её и думала: неужели таких, как я, действительно столько? Целая невидимая армия бабушек-нянек по всей Украине. Каждая молчит, помогает, подстраивается, тащит на себе чужой быт, чужие графики, чужие отпуска. До тех пор, пока однажды внутри не рвётся последняя нитка.
Вечерами, когда пляж пустел, я спускалась к самой кромке воды. Стояла босыми ногами в тёплых волнах и чувствовала, как день за днём из меня уходит тяжесть, копившаяся шесть лет. Не было расписаний, списков покупок, кружков, таблеток, капризов, чужих звонков. Я просто существовала. Дышала морским воздухом, смотрела, как солнце тонет за горизонтом, слушала шум прибоя.
Но совсем отпустить не получалось. Почти каждый вечер, уже перед сном, сердце начинало ныть. Я вспоминала Егора и Полину. Как они? Не простыли ли? Весело ли им? Ждут ли меня? Скучают ли так же, как я скучаю по ним? Несколько раз я брала телефон в руки, открывала контакты — и снова гасила экран.
Ольга за всё это время не позвонила ни разу.
Кое-что я узнавала через Ирину, а та — от общих знакомых. Детей, конечно, в итоге куда-то пристроили. Часть лета они провели у Галины Павловны, потом наняли няню. За деньги, между прочим. Посторонней женщине платили настоящие гривны, без разговоров и упрёков. А родной матери за шесть лет — ни копейки. Потому что я ведь «бабушка», а значит, вроде как обязана.
Ольга, как мне передавали, всем рассказывала свою версию: родная мать бросила внуков ради моря, отдыха и собственных прихотей. Называла меня эгоисткой, бессердечной, чуть ли не кукушкой. Говорила, что страшно во мне разочаровалась.
Однажды написал Андрей. Сообщение было коротким и сухим: «Наталья Юрьевна, вы очень больно задели Ольгу. Можно было бы понять её ситуацию».
Я прочитала эту фразу сначала один раз, потом второй. И не стала отвечать. Потому что что тут скажешь? Что я шесть лет подряд понимала их ситуацию? Что входила в их положение утром, днём, вечером и ночью? А в моё за всё это время никто даже не попытался войти.
С внуками я всё лето не виделась. И да, это болело. По-настоящему. Я каждый день скучала по Егору и Полине. Иногда уже почти нажимала на вызов, чтобы услышать голос дочери, но останавливала себя. Я слишком хорошо знала, чем это закончится. Стоит мне первой протянуть руку — и всё вернётся на круги своя: «Мам, ну раз ты так соскучилась, может, возьмёшь их хотя бы на недельку?»
Нет. В этот раз — нет.
Один раз Егор всё-таки позвонил сам. Видимо, тайком от родителей. Голос у него был тихий, неуверенный, будто он в чём-то виноват.
— Бабуль, ты на нас сердишься? Мы тебя летом ждали, а ты не приехала.
У меня перехватило горло. Несколько секунд я вообще не могла произнести ни слова.
— Родной мой, я не на вас сержусь, — сказала наконец. — На вас я никогда не буду сердиться. Я вас очень люблю. И тебя, и Полину. Просто у взрослых иногда бывают свои разговоры. Подрастёшь — поймёшь.
— А на мой день рождения ты придёшь? — спросил он с такой надеждой, что у меня сердце сжалось.
— Конечно, приду, — пообещала я.
И я действительно приду. К внукам — всегда. Но становиться бесплатной няней на время дочериного отдыха я больше не собираюсь.
После этого разговора я долго сидела в темноте. Плакала тихо, беззвучно. И сама не понимала, от чего эти слёзы — от боли, от вины, от облегчения. Наверное, от всего сразу.
С Ольгой отношения так и остались ледяными. Она не звонит. Я тоже первая трубку не беру — то ли из упрямства, то ли из принципа, хотя по ночам сердце всё равно тянет к ней. Андрей тоже молчит. Галина Павловна, говорят, обиделась: мол, я свалила на неё половину детского лета, а сама укатила греться на солнце.
А я теперь сплю спокойно. Загорелая, отдохнувшая, выспавшаяся. Впервые за шесть лет я почувствовала себя не выжатой тряпкой, а человеком. Настоящей собой.
И всё равно до конца не знаю, правильно ли тогда поступила.
Бывает, лежу ночью без сна и думаю: может, надо было уступить ещё один раз? Последний. Ведь дети ни в чём не виноваты. Они меня любят, ждут, скучают. А я взяла и лишила их привычного лета с бабушкой — ради своей Затоки, моря и нового купальника.
Но потом вспоминаю те самые сто сорок четыре тысячи гривен, шесть лет без нормального отдыха, бодрые звонки с пляжа и фразу «ты же справишься», сказанную в трубку, когда Егор лежал с температурой, а они собирались в дельфинарий.
И тогда внутри становится тихо и твёрдо.
Нет. Довольно. У всего есть граница.
Я тогда перегнула, поставив свою путёвку выше детского лета? Или всё-таки впервые за долгие годы сделала правильно, выбрав не чужое удобство, а саму себя? Как бы вы поступили на моём месте?