— Согласно завещанию, всё имущество переходит Дарье Тимофеевне Соловьёвой: дом, участок земли и накопительный счёт. Без исключений.
Нотариус, Светлана Николаевна, произносила каждую фразу сухо и спокойно, будто зачитывала документ, который знала почти наизусть.
Слева от меня сидел дядя Артём. Справа — дядя Даниил. Я устроилась напротив стола нотариуса, сложив ладони на коленях, и старалась не смотреть ни на кого из них.
— То есть… — начал Артём.
— А это вообще имеет силу? — резко перебил его Даниил.
Светлана Николаевна подняла глаза от бумаг.
— Завещание оформлено у нотариуса, — ответила она тем же ровным тоном. — В марте две тысячи двадцать третьего года. Наталья Олеговна на момент подписания была полностью дееспособна, понимала значение своих действий. Документ подписан при двух свидетелях.
Артём повернул голову ко мне.
Я продолжала смотреть на нотариуса.
Меня зовут Полина. Мне тридцать три. Я работаю учительницей младших классов в самой обычной школе. Получаю около двадцати одной тысячи гривен — для Киева это были бы скромные деньги, но я живу не в Киеве. Я живу в доме, где когда-то прошло моё детство.
Мои родители погибли в две тысячи нулевом. Тогда мне было всего семь. Это была авария. Долгое время я не знала подробностей, позже узнала, а потом словно снова вытеснила их из памяти. Не потому, что не могла выдержать боль. Просто с тех пор прошло слишком много лет, и всё, что случилось после, заняло внутри куда больше места.
А потом была бабушка.
Наталья Олеговна, мамина мама. Через три дня после похорон она приехала за мной. Без лишних разговоров сложила мои вещи, взяла меня за руку и посадила в автобус. Дорога заняла четыре часа. Почти всё это время она молчала. Лишь однажды, когда я не выдержала и заплакала, бабушка тихо сказала:
— Плачь. Выплачься как следует.
С того дня я осталась у неё.
Дядя Артём, старший бабушкин сын, сейчас ему пятьдесят шесть. Он давно живёт в Киеве, занят в строительной сфере. Дядя Даниил младше, ему пятьдесят три, он обосновался в Одессе и занимается торговлей. Оба уехали из родного дома ещё до того, как я себя помню: Артём — в конце девяностых, Даниил — чуть позже.
До моего появления бабушка жила одна. Потом мы стали жить вдвоём.
В первое лето я ещё не понимала, как теперь устроена моя жизнь. Просто существовала рядом с ней: ходила следом по огороду, выдёргивала сорняки, сидела поблизости, пока она что-то шила, чистила, перебирала или чинила. Бабушка редко говорила о чём-то лишнем. Варила суп, кормила кур, вечером включала телевизор и смотрела новости или старые передачи.
В августе приехал дядя Артём. Впервые после маминых похорон. С мамой они, кажется, не были особенно близки — я тогда ещё не понимала причин, но напряжение чувствовала. Никто мне ничего не объяснял, да я и не спрашивала.
Он приехал с женой, пробыл у нас три дня. Привёз большой арбуз и коробку конфет.
Я до сих пор помню, как он стоял на кухне и разговаривал с бабушкой. Он был уверен, что через дверь я ничего не услышу.
— Мам, ты ведь понимаешь, что это не на неделю? Она теперь у тебя надолго. Может, всё-таки лучше в интернат? Там хоть государство будет помогать.
Бабушка ответила негромко, но твёрдо:
— Полина останется здесь.
— Ну как знаешь, — сказал он. — Только потом не жалуйся. Чужой ребёнок всё равно чужой, мам.
Я сидела за дверью и не шевелилась.
Чужой ребёнок.
Через несколько минут бабушка вошла в комнату. Я сразу притворилась спящей. Она не стала меня будить, не произнесла ни слова. Просто села рядом и осторожно положила ладонь мне на голову.
На следующее утро я встала рано и, как обычно, пошла помогать ей на огороде.
Школу я окончила там же, в нашей сельской школе. В классе нас было восемнадцать человек. Бабушка не пропускала ни одного родительского собрания, знала по именам всех учителей и всегда спрашивала, что мне нужно для учёбы.
К выпускному она сама сшила мне платье из голубой ткани. Позже я узнала, что этот отрез она много лет берегла для какого-то особенного случая.
Дядя Артём на выпускной не приехал. Только прислал открытку.
А дядя Даниил тогда напомнил о себе иначе.