А ещё я поднималась по ночам, когда ей становилось хуже. — Я не отвела взгляда. — Бабушка распорядилась своим имуществом так, как сочла нужным. И имела на это полное право.
— Но по-людски же…
— По-людски было бы, если бы бабушка сейчас была жива, здорова и сидела дома у окна. Но такого я ей дать не могла. Я смогла только быть рядом. Каждый день. Все эти пять лет.
Дядя Артём долго смотрел на меня молча. Потом швырнул окурок в снег.
— Хорошо. Тогда увидимся в суде.
— Это ваше право, — тихо сказала я.
Дядя Даниил промолчал. Просто развернулся и направился к машине.
Я ещё немного постояла на улице. Снег опускался неторопливо, большими мягкими хлопьями. Вокруг было так тихо, будто весь мир задержал дыхание.
Потом я пошла к остановке.
Вернувшись домой, я вынула из шкафа те самые тетради с записями. Три толстые общие тетради за пять лет: давление, сахар, лекарства, самочувствие. Последняя строчка была сделана двадцать восьмого октября две тысячи двадцать пятого года — за неделю до бабушкиной смерти.
Я поставила их на полку, одну рядом с другой.
Потом набрала Ирину.
— Ну? — сразу спросила она. — Как всё прошло?
— Завещание оформлено на меня. Дяди собираются судиться.
— А ты как держишься?
— Нормально.
— Полин, правда нормально?
— Правда. Ирина, я ведь понимала, чем это закончится. Я знала и про завещание, и про то, что они не смирятся.
— И что теперь?
— Теперь у меня есть три тетради ежедневных записей, медицинские документы за пять лет, чеки за лекарства и поездки на такси, а ещё две соседки, которые готовы подтвердить, кто был рядом с бабушкой всё это время. — Я сделала паузу. — И адвокат тоже есть. Мне её посоветовали.
— Умница, — сказала Ирина.
— Это бабушка умница, — ответила я. — Она всё продумала заранее.
По оценке дом вместе с участком стоил один миллион двести восемьдесят тысяч гривен. На банковском счёте оставалось сто шестьдесят восемь тысяч гривен. В сумме — немного больше одного миллиона четырёхсот тысяч гривен.
Для кого-то это не состояние. Но для учительницы с зарплатой около двадцати одной тысячи гривен — огромная опора. Такая сумма могла дать мне спокойствие не на месяц и не на год, а надолго.
Адвокат подробно объяснила: дяди вправе претендовать на обязательную долю — по одной восьмой каждому, если суд признает за ними такое право. Это следует из расчёта наследственной доли по закону. Если решение будет в их пользу, я выплачу или выделю им эти восьмые части.
Но только их.
Никакой трети, на которой настаивал дядя Артём, не будет.
Иск он подал в январе. Дядя Даниил позже присоединился к делу.
Заседание назначили на май.
Я продолжала жить обычной жизнью. Ходила в школу, вела свой второй класс. После уроков возвращалась уже в бабушкин дом — дом, который теперь по документам принадлежал мне. Насыпала корм кошке, оставшейся после бабушки. Иногда задерживалась у окна и смотрела на огород: весной надо будет что-нибудь посадить.
Три тетради стояли на полке.
Минуло три месяца.
Суда ещё не было. Адвокат говорила, что позиция у нас крепкая: завещание удостоверено нотариально, серьёзных оснований для его полной отмены нет. Дяди могут получить обязательные доли — если закон это подтвердит, даже без моего согласия. И это справедливо. Не то, чего они добивались, но именно то, что предусмотрено законом.
В марте дядя Артём прислал мне короткое сообщение: «Полина, подумай ещё раз. По-семейному было бы лучше».
Я не стала отвечать.
Дядя Даниил вообще больше не писал.
Однажды Ирина спросила:
— Ты на них не злишься?
Я задумалась. Потом сказала честно:
— Нет. Я понимаю, почему они так поступают. Речь ведь о деньгах. О больших деньгах для людей, которые привыкли думать, что им что-то положено просто потому, что они родились в этой семье.
— А ты?
— А я получила не потому, что родилась. А потому, что осталась.
Тетради по-прежнему стоят на полке. Дом — мой. Кошка ест из своей миски в углу кухни.
Я была права? Или всё-таки надо было поделиться — хотя бы накоплениями, хотя бы чем-то?