— Мама много чего тебе внушила, Тарас, — спокойно произнесла Оксана. — Только самого важного она не объяснила. Уважение не приобретают за чужой счёт. И выдавать бесцеремонность за щедрость — удобная, но всё же ложь.
Он шагнул к ней, пытаясь сократить дистанцию. Хотел коснуться её плеч, обнять, заговорить тем мягким, почти убаюкивающим тоном, который прежде сглаживал любые конфликты.
— Оксан, давай просто забудем этот разговор. Я всё улажу. Скажу маме, что мы передумали, что жильё нужно нам самим. Ну сглупил, перегнул палку… Разве мало кто ошибается?
Она медленно покачала головой.
— Это не промах, Тарас. Ошибка — когда человек не осознаёт, что делает. А ты прекрасно понимал. Ты знал, что квартира принадлежит мне. Знал, что я не давала согласия. И всё равно позвал сюда Олену, чтобы она объявила своё решение при всех — так, чтобы мне стало неловко возражать. Ты рассчитывал на давление. Это был продуманный шаг, а не случайность.
Оксана прошла в спальню, открыла шкаф и сняла с верхней полки его дорожную сумку — ту самую, с которой он когда-то переступил порог её дома.
— Собери, пожалуйста, свои вещи.
— Ты серьёзно? Выставляешь меня? — голос Тараса дрогнул. — Из‑за квартиры? Из‑за каких-то стен?
— Нет. Из‑за того, что ты решил распоряжаться моей судьбой без моего участия. Три года ты жил под этой крышей, пользовался всем, что здесь есть, и ни разу не задумался, что это не само собой разумеется. Ты позволил своей матери назвать меня жадной только за то, что я не хочу отдавать заработанное собственным трудом. Бетон — всего лишь бетон. А вот чувство собственного достоинства для меня не пустой звук. Без него я жить не собираюсь.
Он складывал одежду молча, почти машинально. Пальцы подрагивали, вещи падали из рук. Несколько раз он оборачивался, будто надеялся услышать: «Останься, давай попробуем ещё раз». Но Оксана не произнесла ни слова. Она стояла у окна и наблюдала, как за стеклом постепенно вспыхивают вечерние огни.
Когда за ним закрылась дверь, она не рухнула на диван и не разрыдалась. Вместо этого аккуратно убрала со стола, перемыла тарелки, протёрла варочную панель. Обычные действия возвращали ощущение опоры — понимание, что её жизнь снова принадлежит только ей. Печаль была, но без отчаяния. Это была тихая, взрослая грусть — та, что приходит вместе с ясностью.
Спустя три месяца Оксана подала документы на развод и довела всё до конца. Делить оказалось нечего: жильё она приобрела задолго до брака, совместного имущества не накопили. Первые две недели Тарас ещё пытался дозвониться. Потом…