Она подцепила вилкой селёдку под шубой, попробовала и, не понижая голоса, объявила так, чтобы услышали все:
— Оксана, пересолено. То ли свёкла, то ли селёдку плохо вымочила.
Разговоры оборвались. За столом воцарилась неловкая тишина. Кто‑то уткнулся в тарелку, делая вид, что ничего не происходит. У меня запылали щёки.
— Тогда готовь сама, — спокойно сказала я. — Плита свободна.
Виктория растерялась.
— Да я же пошутила. Чего ты так сразу?
— Не сразу, — ответила я. — Я три дня простояла у плиты ради этих двадцати пяти человек. Ни копейки за это не взяла. На твой юбилей. И всё это — в моём доме.
Тишина стала плотной, как стена. Тарас медленно положил штопор на скатерть.
— Оксана, — произнёс он вполголоса. — Давай не сейчас.
— А когда? — спросила я. — После того как разнесу ещё тридцать тарелок?
Я развернулась и ушла на кухню. Пальцы подрагивали — не от испуга, от накопившейся злости. Двенадцать лет. Почти сотня праздников. И ни разу от Виктории простого «спасибо». Зато замечаний — бесконечный список: здесь пересолено, там недосолено, скатерть «не та», приборы «не так» лежат.
Когда последний гость ушёл и дверь закрылась, Тарас появился на кухне.
— Ты выставила меня в дурном свете перед сестрой, — сказал он.
Я споласкивала бокалы. Их было двадцать шесть — один Виктория уронила и даже не извинилась.
— А ты позволил выставить меня в дурном свете перед двадцатью пятью людьми, — тихо ответила я. — Потому что промолчал.
Он ничего не сказал, ушёл в спальню и прикрыл дверь с силой.
Посуду я домывала одна. Как и всегда.
В тот вечер я решила посчитать: восемьдесят пять тарелок, двадцать пять бокалов, три противня, пять кастрюль, несколько салатников, соусники, горы столовых приборов. Два часа двадцать минут непрерывной работы у раковины. В час ночи я выключила свет и опустилась на табурет прямо посреди кухни. Спина ныла, ладони распухли от горячей воды.
Через неделю Тарас сообщил, что на Новый год мы принимаем тридцать человек.
Тридцать. Я даже не удивилась. Просто вывела цифру на листке и прикрепила магнитом к холодильнику.
Готовить начала двадцать девятого. Холодец, заливное, три салата, рыбный пирог, утка в духовке, картофель по‑деревенски, мясные и сырные нарезки, канапе, два торта. Тарас купил ёлку, установил её в гостиной и повесил гирлянду — этим его участие и ограничилось.
Тридцать первого в четыре дня я снова повязала фартук — тот самый, синий, с карманом для полотенца. В нём я прожила двенадцать лет. Ткань выцвела, внизу протёрлась, одна лямка дважды заштопана.
К семи начали подтягиваться гости. К девяти зал был полон — тридцать человек: родственники, коллеги, соседи, Виктория с мужем. Тарас стоял у входа, обнимал, хлопал по плечам, принимал поздравления. Я курсировала между кухней и гостиной с блюдами. Туда — обратно. И снова туда.
В половине одиннадцатого я вынесла четвёртую тарелку с нарезкой — предыдущие исчезли мгновенно — и вернулась за горячим. Утка доходила в духовке, картошка остывала — нужно было срочно подогреть. Я поставила сковороду на плиту.
Тарас заглянул на кухню. Галстук съехал набок, лицо раскраснелось, в руке — бокал.
— Где горячее? — спросил он. — Люди ждут. Богдан уже в третий раз интересуется.
Я стояла у плиты в пятнах соуса. От рук пахло луком, чесноком и рыбой. За стеной смеялись тридцать человек, которых он пригласил. И которых я кормила.
— Сейчас будет, — сказала я.
— Давай быстрее, — он отпил вина. — Всё‑таки праздник.
Праздник. Три дня у плиты. Подъём в шесть утра тридцать первого. Ни макияжа, ни причёски — времени не осталось. Под фартуком та же кофта, в которой я чистила рыбу.
Тарас вернулся к гостям. Я услышала его бодрый голос: «Горячее уже несут!» — и общий смех.
Я опустила взгляд на свои руки — красные, шершавые, с ожогом на левом запястье. И в этот момент во мне что‑то медленно, но окончательно сжалось.