— И из-за одного месяца я, значит, «отдаляюсь от семьи»?
— Марин, ты просто не представляешь, в каком мы положении, — Наталья заговорила уже тише, будто пыталась удержать разговор от ссоры. — Путёвку мы оплатили заранее. Детей оставить реально не с кем.
— Наташ, но это не я должна придумывать, куда вам их пристроить. Это ваша ответственность. Вы их мама и папа.
В трубке снова повисла пауза. На этот раз длиннее прежней. Потом Наталья произнесла уже без мягкости:
— Хорошо. Мы тебя услышали. Будем решать.
И связь оборвалась.
Следующие семь дней прошли почти в полной тишине. Я занялась гостиной: перекрашивала стены в два слоя, выбрала оттенок под названием «тёплый миндаль». Таскала кресла и шкафчики, укрывала окна плёнкой, отмывала кисти в старом ведре. По вечерам выходила на веранду и садилась с книгой — той самой, купленной ещё прошлым летом. За год я так и не раскрыла её, потому что с июня до августа у меня на коленях непременно устраивался кто-нибудь из племянников.
На душе было муторно. Вина всё равно подбиралась изнутри, хотя умом я понимала: ничего плохого не сделала. Просто слишком много лет подряд я поступала «как надо». Была спокойной, понятной, удобной. И стоило мне перестать быть удобной, как выяснилось, что именно за это качество меня, похоже, и ценили.
Но я не отступала. Перед глазами всё время стоял прошлый август.
Дети тогда уехали двадцать девятого числа. А тридцатого я проснулась в девять утра — впервые за всё лето без топота над головой, без хлопанья дверей и детских голосов. Несколько минут лежала неподвижно и смотрела в потолок. Потом поднялась, сварила себе кофе, вышла на веранду — и вдруг осознала: я могу сидеть здесь сколько захочу, хоть до самого обеда. Никто не попросит кашу, никто не завопит: «Тётя Марина, я ударился!», никто не включит мультики так громко, что дрожат стёкла.
Я просидела так час. Потом ещё один. А ближе к одиннадцати вдруг разрыдалась. Без видимой причины. Просто усталость, которую я носила в себе все три месяца, накрыла меня только тогда, когда дом наконец опустел. Я плакала и думала: «До следующего лета у меня всего девять месяцев. Целых девять — и всего девять».
В следующем году мне должно было исполниться сорок девять. Потом — пятьдесят. Потом ещё больше. И я не хотела дожидаться того момента, когда племянники вырастут и сами перестанут ко мне приезжать, чтобы наконец позволить себе жить собственной жизнью. Мне хотелось начать сейчас.
Андрей молчал одиннадцать дней. Я понимала, чего он ждёт. Он был уверен, что я остыну, сама наберу его номер и скажу: «Ладно, привозите, как раньше». В прошлом году всё примерно так и закончилось. Я тогда осторожно сказала, что неплохо бы забрать детей немного раньше, и Андрей три дня изображал обиженного. Потом позвонил как ни в чём не бывало — и я уступила.
Но теперь я не уступала.
На двенадцатый день телефон всё-таки зазвонил. На экране высветилось: «Андрей».
— Привет, — сказал он. Голос звучал спокойно: не сердито, но и без прежней теплоты. — Мы нашли лагерь.
— Нормальный? — спросила я.
— Вроде да. В соседней области, ехать часа три электричкой. Смена на двадцать один день. Недёшево, конечно, но родители Натальи добавили денег.
— Хорошо. Я рада.
— Мы будем приезжать к тебе по выходным. С детьми. Если ты не против.
Я невольно улыбнулась.
— Приезжайте. Испеку пирог.
— Яблочный?
— Яблочный.
Он замолчал, а когда снова заговорил, голос у него изменился — стал тише и как будто честнее.
— Марин, я правда не понимал. Без всяких оправданий. Мне казалось, тебе это в радость. Ты ведь всегда улыбалась, когда мы их привозили. Полина и Денис тебя обожают. Я думал, ты счастлива, когда они у тебя.
— Андрей, — сказала я мягко, но твёрдо. — Я очень люблю твоих детей. Очень. Только любить племянников и три месяца подряд заменять им бесплатный лагерь — не одно и то же.
— Теперь понял, — ответил он почти шёпотом. — Наверное, только когда самому пришлось искать варианты и объяснять детям, почему к тёте Марине на всё лето больше нельзя. Полина расплакалась. Всё спрашивала, почему нельзя. А я стоял и не знал, что сказать. Не скажешь же ребёнку: «Потому что тётя вымоталась». Мне так стыдно стало, Марин.
Я ничего не ответила. Тут и правда уже нечего было добавлять: он произнёс всё сам.
— Ладно, — Андрей неловко кашлянул. — Тогда в августе привезём?
— В августе. Те самые двадцать три дня до школы, как всегда. Я их соберу, не волнуйся. Купим учебники, разберём список литературы.
— Спасибо.
Разговор закончился. Я положила телефон на подоконник и оглядела гостиную. Стены были уже готовы — ровные, матовые, того самого мягкого миндального оттенка. Мебель ещё стояла не на своих местах, но я уже представляла, как здесь станет уютно. На полу лежала стопка книг, которые я собиралась прочитать этим летом. За окном виднелись яблони, и одна ветка с маленькими зелёными завязями почти касалась стекла.
Я заварила чай, устроилась на подоконнике и впервые за очень долгое время подумала о предстоящем лете без тяжёлого комка в груди.
Двадцать третьего июня дети отправились в лагерь. Наталья прислала снимок: Полина и Денис с рюкзаками стоят возле автобуса, оба улыбаются. «Всё нормально, — написала она. — Вечером тебе позвонят».
Они действительно позвонили. Сначала Полина — взахлёб рассказывала про девочку, с которой её поселили, про бассейн и про блинчики с джемом на завтрак. Потом трубку взял Денис: у него куда-то делась зубная щётка, и он серьёзно интересовался, можно ли чистить зубы без неё. Я посоветовала обратиться к вожатой. Он коротко сказал: «Ага» — и тут же умчался.
В первую июльскую субботу они приехали ко мне. Андрей с Натальей — на своей машине, дети — на заднем сиденье: загоревшие, шумные, перебивающие друг друга на каждом слове. Полина первой выскочила и бросилась мне на шею, Денис тут же кинулся следом. Я стояла на крыльце и чувствовала, что очень по ним скучала.