В груди у меня медленно расплывалось что-то тёплое и мягкое — именно этого ощущения мне так не доставало всё последнее время. Я любила их. По-настоящему. Просто теперь эта любовь больше не была перемешана с изнеможением.
К их приезду я испекла яблочный пирог. Яблоки были прошлогодние, из морозилки: антоновка прекрасно сохраняется, если заранее порезать её ломтиками. Мы устроились на веранде вчетвером. Андрей говорил о работе, Наталья пересказывала лагерные новости, а дети почти сразу исчезли в малиннике и вернулись оттуда с пальцами, вымазанными в тёмно-фиолетовый сок.
— Марин, — негромко начал брат, когда Наталья ушла на кухню мыть посуду. — Можно тебя кое о чём спросить?
— Конечно.
— Почему ты раньше ничего не сказала? Всё-таки пять лет прошло.
Я на секунду замолчала. И правда — почему? Почему промолчала на третье лето, когда впервые отчётливо поняла, что сил уже не хватает? Почему на четвёртый год снова сделала вид, что всё нормально? Почему только на пятый решилась остановиться?
— Боялась, — ответила я честно. — Думала, ты обидишься. Решишь, что я детей разлюбила. Или скажешь, что я от семьи отгораживаюсь.
Андрей скривился, будто ему стало неприятно от собственных воспоминаний.
— Я ведь правда так сказал. И был неправ.
— Не надо себя казнить, — вздохнула я. — Вы просто привыкли. Оба. Есть я — значит, можно не просчитывать заранее. Это удобно, Андрюш. Я понимаю. Тем более я сама долго позволяла так со мной обращаться.
— Нет, — он покачал головой. — Ты нас не приучала. Мы сами расслабились. Когда что-то работает без сбоев пять лет подряд, перестаёшь задумываться. Как с горячей водой: повернул кран — и уверен, что она потечёт. Мы поворачивали, а ты всё время была этой водой. Прости.
Я посмотрела на него внимательнее. Передо мной сидел мой старший брат. Ему уже пятьдесят два. Когда-то он держал меня за багажник велосипеда, пока я училась ездить, а потом дёргал за косички и обзывал «Маринкой-бухгалтершей». Я любила его. И одновременно злилась. И оба эти чувства были настоящими.
— Андрей, — сказала я наконец, — я не перестала любить Полину и Дениса. И тебя тоже. Просто поняла: если сейчас не поставлю границу, то через пару лет начну ненавидеть лето. А потом — вас. И себя заодно. Мне очень не хотелось до этого дойти.
— А теперь? — спросил он.
— А теперь я жду август. Правда жду. Потому что один месяц с детьми — это радость. А три месяца подряд — уже тяжёлая ноша. Чувствуешь разницу?
Он молча кивнул и потянулся за ещё одним куском пирога.
К вечеру они собрались домой. Дети долго обнимали меня на прощание. Полина прижалась щекой к моему плечу и прошептала:
— Тётя Марина, я скучаю.
— Я тоже, моя хорошая, — ответила я. — Но теперь у тебя есть лагерь, а у меня — новые стены. Приедешь в августе, всё покажу.
Она рассмеялась и побежала к машине.
Я осталась на крыльце и смотрела, как автомобиль медленно выезжает на дорогу. Солнце опускалось за яблони, небо горело розовым и оранжевым, в воздухе стоял запах свежескошенной травы — сосед с утра косил участок. И я подумала: вот оно, моё лето. Спокойный вечер, тёплый миндальный оттенок стен, книги на подоконнике и ни капли вины внутри.
В августе дети приехали уже надолго. На двадцать три дня — ровно на тот срок, за который успеваешь соскучиться, искренне обрадоваться встрече и лишь слегка подустать к концу. Мы ходили к речке, пекли блины, красили забор. Денис выпросил себе кисть и так «украсил» три доски, что потом их пришлось перекрашивать заново. Полина читала книги из школьного списка, а я проверяла, задавала вопросы, и однажды мы даже устроили небольшой диктант прямо под яблоней.
Первое сентября приближалось, но я больше не чувствовала себя измученной няней без права на отдых. Я была просто тётей, которая помогает племянникам подготовиться к школе. Совсем другая роль — почётная, приятная и гораздо легче прежней.
Двадцать девятого августа за ними приехал Андрей. Один: Наталья в тот день работала. Он поднялся на веранду, аккуратно снял кроссовки у порога и поставил их на половик.
— Ну что, к школе готовы? — спросил он, проходя в дом.
— Готовы! — бодро отчиталась Полина. — Тётя Марина мне математику объяснила, я теперь уравнения решаю.
— А я забор красил, — вставил Денис. — Почти хорошо.
Андрей рассмеялся.
Я собрала детские вещи: грязные футболки — в один пакет, чистые — в другой, банку варенья для Натальи, пакет яблок с собой. Мы попрощались. В этот раз я не плакала. И имела на это полное право, потому что знала: через месяц они приедут на выходные, потом — на ноябрьские праздники, потом — на Новый год. И я буду им рада. Потому что у меня появится время подготовиться к их приезду. А после — спокойно восстановиться.
Когда машина скрылась за поворотом, я вернулась в дом. Прошла в гостиную и опустилась на диван — тот самый, который перетягивала два года назад после того, как в прошлом июне на подлокотнике появилось несмываемое пятно от фломастера. Я оглядела стены. Ровные. Чистые. Уютные. Тёплые.
Потом взяла телефон и открыла фотографию, которую Андрей прислал мне неделю назад. На снимке были они все четверо: он, Наталья, Полина и Денис — на базе отдыха, загорелые, довольные, счастливые. Под фото он тогда написал: «Впервые за шесть лет мы провели июль вместе с детьми. Раньше всё никак не получалось. Спасибо, что подтолкнула».
Я никого не подталкивала.
Я просто перестала быть удобной.
И, знаете, ни разу об этом не пожалела.