Дверную ручку я тогда купил в Харькове, на большом строительном рынке. Пришлось объехать четыре павильона, прежде чем попалась именно та, о которой просил отец: тяжёлая, матовая, с широкой удобной скобой, чтобы рука ложилась на неё без усилия. Он сказал мне тогда: «Подбери такую, чтобы держаться было удобно». Я подобрал. Примерил крепёж, подогнал всё по месту и прикрутил к новой двери. Отец провёл по ручке ладонью, слегка дёрнул её, удовлетворённо кивнул и произнёс: «Теперь как надо».
И вот теперь я стоял перед этой дверью в последний раз.
Был апрель, около трёх часов дня. Посёлок Заречный встретил меня раскисшими обочинами, запахом уходящего снега и серым небом над крышами. Мой старый седан стоял у калитки. Дом выглядел точно так же, как в тот день, когда я уехал отсюда в январе: новая крыша, пластиковые окна, аккуратное крыльцо из лиственницы. Восемь лет моей жизни были здесь — в каждой доске, в каждом шурупе, в каждой щели между кирпичами, которую я когда-то заделывал своими руками.
Теперь этот дом числился за Максимом. За моим младшим братом, который за все эти годы ни разу сюда не приехал. Ни на день. Ни на выходные. Даже не позвонил спросить, как там отец, как держится дом, не нужна ли помощь. Он жил в Киеве и, похоже, был уверен, что дом существует сам по себе, как старое дерево за забором, которому не требуется ни вода, ни уход.
О случившемся я узнал всего за две недели до этого. Это был самый обычный вторник в середине марта. Я вернулся с объекта, зашёл на кухню и мыл руки, когда зазвонил телефон. На экране высветилось имя: «Максим».
— Илья, привет. Слушай, ты когда сможешь забрать свои инструменты с дачи? И ещё там на чердаке какие-то твои коробки стоят. Нам нужно освободить место.
Я остановился и нахмурился, вытирая мокрые ладони полотенцем.
— Что значит — вам нужно место? — не понял я. — Вы на лето собираетесь приехать? И с какой стати мне забирать инструмент, если он мне там постоянно нужен?
В трубке на пару секунд стало тихо. Пауза вышла липкая, неприятная. Потом я услышал, как Максим тяжело выдохнул.
— Илья… ты правда не знаешь? — голос у него вдруг сделался чужим, сухим. — Отец оформил дарственную. На прошлой неделе всё подписали, документы уже у меня. Дом теперь мой. Официально. Папа сам сказал: позвони Илье, пусть заберёт всё, что считает нужным, пока мы это не вынесли.
Я перестал двигаться. Полотенце так и осталось сжатым в руке.
— Илья? Ты слышишь? — Максим заговорил уже мягче, будто пытался сгладить сказанное. — Ты только не пойми неправильно. Папа сам решил, что так будет справедливо. В общем… приедешь за вещами и инструментом?
Я ничего не сказал. Просто нажал сброс и медленно опустился на табурет. Телефон лежал в ладони, экран ещё светился, а я смотрел на него и не мог произнести ни слова. Не потому что сразу вскипел от злости. И даже не потому, что обида ударила в грудь. Я просто не понимал. Отец ведь видел, сколько я туда вложил.
Марина, моя жена, стояла у раковины с тарелкой в руках. Она замерла, перестав мыть посуду, и молча смотрела на меня. Потом аккуратно поставила тарелку в сушилку, вытерла ладони и тихо спросила:
— Что произошло?
Я ещё несколько секунд сидел без движения. Потом положил телефон на стол и попытался объяснить, но слова будто цеплялись где-то в горле. Отец каждую субботу видел, как я привозил стройматериалы. Видел, как разгружал доски, мешки, утеплитель, как таскал всё во двор. Он сидел на крыльце, щурился, хвалил меня, говорил, что без меня дом давно бы рассыпался. И после этого подписал дарственную на того, кто за восемь лет не забил здесь ни единого гвоздя.
Марина села напротив и положила руки на стол. Она умела ждать. Не торопила, не задавала десяток вопросов подряд, не бросалась с советами. За четырнадцать лет совместной жизни она хорошо усвоила: когда мне больно, мне прежде всего нужно немного тишины.
Я рассказал ей всё коротко, почти сухо, потому что подробности давались тяжело.
Марина помолчала. Лицо её осталось спокойным, но пальцы на столешнице заметно напряглись. Через минуту она спросила:
— Ты к отцу поедешь?
— Завтра, — ответил я.
Утром я сел за руль и поехал в Заречный.
Отец остался один после маминой смерти. Мне тогда было двадцать два, Максиму — всего двенадцать. Мама всю жизнь проработала на фабрике, отец был слесарем на заводе. Дом им достался ещё в девяностые: участок выделили от предприятия, а строились они сами, как могли, из того, что удавалось достать. К 2018 году дом уже едва держался.
Фундамент пошёл трещинами, крыша протекала при каждом сильном дожде, проводка оставалась старой алюминиевой, ещё советских времён. Зимой отец топил так, что на окнах собирался конденсат, но углы всё равно промерзали, и от стен тянуло сыростью.
Мне исполнилось тридцать два, когда я сказал Марине:
— Надо заняться отцовским домом. Он там один, а всё разваливается. Ещё год-два — и жить станет опасно.
Марина тогда работала кассиром в сетевом магазине. Я был мастером по отделке, держал маленькую бригаду из трёх человек. Денег хватало почти впритык: съёмная двухкомнатная квартира, продукты, коммуналка, бензин. Но я всё равно начал откладывать понемногу.
В первое лето мы вскрыли полы. Когда я поднял самую первую доску, стало ясно, что беда куда серьёзнее, чем казалось. Балки под ней почернели, размякли, местами их можно было продавить пальцем. Грибок проел древесину почти до середины. Алексей, мой напарник по бригаде, только присвистнул и сказал:
— Илья, это уже не ремонт. Тут проще снести и построить заново.
Но снести я не мог. Это был не просто старый дом на участке. Это был дом, где прошло моё детство.