Они застряли где-то внутри, потому что отец всё так же стоял возле окна, согнув плечи, и сам выглядел человеком, которому это решение далось не даром. Возможно, так и было. Только мне от этой мысли не становилось ни на грамм легче.
Я поднялся, снял с крючка куртку и вышел из дома, даже не оглянувшись.
Отец меня не остановил. Может, собирался. Может, потом долго смотрел через стекло, как я спускаюсь к машине. Я не стал проверять.
В салоне я просидел, наверное, целую вечность. Двигатель не заводил. Ладони лежали на руле, ключ уже был вставлен в замок, но повернуть его я не мог. Просто смотрел на дом.
Я знал в нём всё: каждый стык, каждую щель, каждый угол, каждую доску. Только теперь всё это больше не имело ко мне никакого отношения.
Потом я всё-таки завёл машину и уехал.
Спустя неделю отца не стало. Сердце сдало. Утром мне позвонила соседка, и через сорок минут я уже был там. В комнатах стояло тепло, котёл работал ровно. Отец лежал на кровати из бука, которую я когда-то собрал для него сам, потому что он жаловался на старую: та скрипела при каждом движении. Лицо у него было тихое, почти умиротворённое, словно он прилёг после обеда и просто решил больше не открывать глаза.
Максим прилетел из Киева на следующий день. Один — без Виктории и детей. В аэропорт я за ним не поехал, он добрался сам, автобусом. На похоронах мы почти не обменялись ни словом. После тоже молчали. И в машине, когда возвращались обратно, между нами висела та же тяжёлая тишина. Дважды он пытался что-то начать, но я не отвечал, и он тоже умолкал.
До девятого дня Максим остался в доме. Однажды вечером я заехал туда и привёз продукты: гречку, чай, хлеб. Брат тем временем ходил из комнаты в комнату, проводил ладонью по стенам, спускался в подвал, крутил краны, щёлкал выключателями. Я стоял на кухне и смотрел на него со стороны. Он напоминал мне покупателя, который внимательно осматривает жильё перед подписанием договора. Только договор уже давно был подписан, а цену за него заплатил вовсе не он.
В какой-то момент Максим выглянул из ванной и произнёс:
— Илья, плитка тут отличная. Ты сам делал?
Я коротко кивнул.
— А разводка? Полипропилен?
— Он.
— Сильно. В Киеве за такую работу сотню тысяч спокойно просят.
Я ничего не сказал. Потому что стоило мне раскрыть рот — и я произнёс бы такое, о чём потом пришлось бы сожалеть не один год.
Максим опустился за стол напротив меня, несколько раз постучал пальцами по столешнице и наконец выдавил:
— Я понимаю, тебе неприятно. Но это было папино решение. Я его не просил, Илья. Честно. Я вообще ничего не знал, пока нотариус не позвонила.
— Знаю.
— Ты можешь сюда приезжать в любое время. По сути, это ведь наш дом. Мы оба здесь выросли.
Я повернулся к нему и впервые за все эти дни посмотрел прямо в глаза.
— По сути — возможно. А по бумагам — нет. Теперь это твой дом, Максим. По дарственной. По закону. Я сюда ездить не буду.
Он стоял посреди гостиной, которую я обшивал вагонкой четыре выходных подряд. Под его ногами был ламинат, который мы с Мариной клали в ноябре, ползая по холодному полу на коленях, потому что отец просил успеть до зимы. На стене висела полка из остатков лиственницы — тоже моя работа. Максим выглядел сбитым с толку, но виноватым не выглядел. Он переступал с ноги на ногу, как человек, которому внезапно вручили дорогой подарок, а он ещё не понял, должен радоваться или испытывать неловкость.
— Илья, ну ты же не всерьёз. Мы же братья.
— Братья, — повторил я. — Восемь лет, Максим. Ни одного приезда. Ни одного перевода. Ни одного звонка с вопросом, нужна ли помощь. А теперь дом стал твоим, и ты называешь его общим.
Максим отвёл взгляд.
— У меня трое детей, Илья. Ты же понимаешь, как это бывает.
— Нет, не понимаю. У меня детей нет. Может, потому что всё, что зарабатывал, уходило сюда.
Это было нечестно, и я прекрасно это знал. Мы с Мариной не откладывали детей из-за денег. Причины были другие. Но в ту секунду мне хотелось, чтобы Максиму стало хотя бы немного стыдно. Не стало. Он только дёрнул плечом и вышел на крыльцо.
Я уехал в тот же вечер.
Дома Марина поставила передо мной тарелку макарон, села рядом и накрыла мою руку своей ладонью. Она не задавала вопросов и не пыталась утешать. Просто посидела молча, а потом сказала:
— Я нашла участок. Пятнадцать соток. На другом конце области.
Я поднял на неё глаза.
— Ты сейчас серьёзно?
— Совершенно. Своя земля. Свой дом. Оформим на тебя. Только на тебя, и больше ни на кого.
Она произнесла это ровно, без пафоса и драматичных интонаций. Просто как готовое решение: вот земля, вот стоимость, вот что будем делать дальше. Такой Марина была всегда. Пока я тонул в переживаниях, она уже искала выход.
Максим позвонил через три дня. Я как раз заканчивал объект: штукатурил стены в новостройке на окраине Днепра. Увидел его имя на экране, вытер руки о рабочие штаны и ответил. Голос у брата звучал бодро, почти весело, будто между нами ничего не произошло.
— Илья, слушай, тут такое дело. Мы с Викторией и детьми уже перебрались, потихоньку обживаемся. Только котёл как-то странно гудит, я не пойму, что с ним. Может, приедешь, посмотришь? Ты же в этом разбираешься лучше любого мастера.
Я стоял в чужой квартире с мастерком в одной руке и телефоном в другой, слушал его и не сразу поверил, что он действительно просит меня об этом.