Он звал меня чинить отопление в доме, который уже перестал быть моим. Тот самый котёл, над которым я когда-то просидел не один вечер: три месяца выбирал модель, сверял параметры, высчитывал, где цена честная, а где переплата за название. Я сам вёз его на прицепе, сам затаскивал, сам монтировал, сам запускал систему и выставлял давление.
— Позови мастера, Максим.
— Илья, да зачем сразу мастер? Это же деньги. Ты приедешь — за полчаса поймёшь, в чём дело…
— В этом доме я больше ничего не чиню, Максим. Я там уже не хозяин и не мастер. Вызывай специалиста.
На том конце повисла пауза. Потом брат протянул что-то вроде «ну ладно» — обиженно, как ребёнок, которому не купили мороженое. Я сбросил вызов и положил телефон на подоконник.
Вечером Марина поставила передо мной тарелку макарон, села напротив и ничего не спрашивала. Наша двухкомнатная квартира была тесной, стены — тонкими, но дело было не в том, что она могла что-то услышать. Она просто посмотрела на меня и всё поняла.
— Максим звонил, — сказал я после нескольких минут молчания. — Хотел, чтобы я котёл посмотрел.
— А ты?
— Сказал нет.
Марина едва заметно кивнула, придвинула ко мне солонку и спокойно произнесла:
— И правильно сделал.
Спустя две недели мы отправились смотреть землю. Была середина апреля: дороги размокли, просёлок превратился в кашу, и машина то и дело вязла почти по ступицу. На последнем повороте перед деревней наш седан окончательно сел в грязь. Я вылез, открыл багажник, достал доску и подсунул её под заднее колесо.
Марина перебралась за руль, нажала на газ. Я упёрся ладонями в бампер и толкнул изо всех сил. Колесо сначала беспомощно провернулось, потом зацепило доску, дёрнулось — и машина выбралась. Я обтёр измазанные руки о куртку и снова сел внутрь.
Участок оказался просто ровным куском поля на окраине крошечной деревни, где, наверное, и тридцати жителей не набиралось. Ни ограждения, ни нормальной разметки, ни даже вбитого колышка — только прихваченная ночным холодом земля, прошлогодняя трава почти по колено и тяжёлый запах мокрой глины. Метров через двести виднелись крыши ближайших домов: обычных деревенских, с огородами, теплицами и покосившимися сараями. Стояла такая тишина, что я слышал дыхание Марины рядом.
Она сунула руки в карманы куртки, осмотрелась и спросила:
— Ну? Как тебе?
Я смотрел на это пустое место и думал только об одном: всё сначала. Снова дом. С нуля. Основание, стены, перекрытия, крыша. Только теперь земля была оформлена на меня, и никакую дарственную на неё уже никто не подпишет.
Я стоял на своём участке и смотрел на колышек с натянутой верёвкой. И вдруг вспомнил дверную ручку. Тяжёлую, матовую, с широкой удобной скобой — ту самую, которую я когда-то разыскивал по всему Харькову. Она осталась на двери дома, который теперь принадлежал Максиму. Я ведь мог её снять. Даже приезжал за ней неделю назад: специально остановился у крыльца, подошёл к двери, положил руку на металл. Восемь шурупов. Десять минут с отвёрткой — и ручка снова у меня.
Но я разжал пальцы и ушёл.
Не потому, что простил. И не потому, что смирился. Просто забрать ручку из чужого дома, даже если ты купил её на свои деньги, — значит признать, что внутри тебя ещё осталась нитка, связывающая с этим домом. А я больше не хотел держаться за то, что мне не принадлежит.
Марина подошла ближе и встала рядом. Ветер бил ей прямо в лицо, она щурилась, но не отворачивалась.
— Новую ручку найдёшь? — спросила она.
— Найду. Только сначала нужна дверь.
— А до двери — стены.
— А до стен — фундамент.
Она улыбнулась. Впервые за эти две недели по-настоящему.
Я вынул из кармана небольшую деревянную табличку. Сам сделал её накануне: выжег паяльником нашу с Мариной фамилию и год. Подошёл к колышку и привязал табличку к нему верёвкой.
Максим снова набрал меня примерно через неделю после той поездки. Осторожно спросил, не держу ли я на него зла. Я сказал, что не держу, и в этом не было ни капли лжи. Обижаться на брата, который за все годы так и не догадался приехать и помочь, — всё равно что сердиться на соседского кота за то, что он не копал с тобой траншею. Максим не виноват, что он такой. Он не выбирал свою слабость точно так же, как я не выбирал быть человеком, на которого всегда можно опереться.
Злился я не на него. Я злился на отца. На того, кто всю мою жизнь повторял: «Ты сильный». И каждый раз за этими словами пряталось одно и то же: «Ты как-нибудь обойдёшься». Теперь отца не было, и даже злость повисла в пустоте — направить её стало некуда.
Оставалось только то, что зависело от меня. Новый участок. Пятнадцать соток глины, прошлогодней травы и сырого ветра. Впереди — фундамент, стены, крыша. А потом, когда дойдёт очередь, новая ручка для новой двери.
Марина сходила к машине и принесла термос с двумя пластиковыми стаканчиками. Мы стояли на ветру посреди пустого поля, рядом с единственным колышком, и пили чай. Вокруг ещё не было ничего: ни окон, ни забора, ни стен, ни крыши. Только промёрзшая земля, верёвка, обозначающая будущие углы, и мы вдвоём. Чай быстро остывал, ветер забирался прямо в стаканчик, но я пил и почти не чувствовал холода.
— Лет через пять здесь будет дом, — сказал я.
— Через три, — поправила Марина.
Я сделал глоток и посмотрел на табличку. Она покачивалась на ветру. Наша фамилия. Наш год. Наше место.
Отец всю жизнь говорил мне: «Ты сильный, справишься». В одном он оказался прав: я действительно справлюсь.
Только теперь я больше не спрашивал себя, для кого строю.