Именно здесь по утрам мама ставила на плиту кастрюлю с кашей и тихонько напевала что-то себе под нос, пока водила утюгом по белью.
Мы с Алексеем меняли балки по одной. Сначала подпирали, потом вырезали сгнившее, подгоняли новую древесину, крепили, проверяли. Марина в это время готовила нам еду на старенькой отцовской электроплитке и таскала от калитки к крыльцу доски, хотя я каждый раз просил её не надрываться. Отец сидел на ступенях, жмурился на солнце и повторял:
— Молодец, Илья. Золотые у тебя руки.
На следующее лето я занялся фундаментом. Заливал новый, потому что старый уже пошёл трещинами и местами осыпался, как сухарь. Марина всё это время почти ничего не говорила. Не попрекнула ни разу, не спросила, когда это закончится, не произнесла того самого «может, уже хватит». Только на второй год осторожно сказала:
— Может, позовёшь Максима? Всё-таки лишние руки не помешали бы.
Я набрал брата. Максим тогда уже жил в Киеве, снимал однокомнатную квартиру вместе с Викторией, своей женой. Их старший, Егор, уже бегал по квартире и требовал внимания. Брат выслушал меня, несколько раз тяжело вздохнул в трубку и сказал:
— Илья, я бы приехал, правда. Но Виктория на восьмом месяце. Я не могу сейчас её оставить. Давай потом, хорошо?
Это «потом» так и не наступило. Ни в тот год, ни позже.
На третье лето я разбирал и перекладывал стены. На четвёртое занялся крышей: поднимал по лестнице листы профнастила, а лестница после дождя всё время уезжала по размокшей земле. Я ловил равновесие, сжимал зубы и думал: если сорвусь, доделывать этот дом будет уже некому.
На пятый год поставил пластиковые окна и утеплил чердак минватой. Потом ещё три дня чесались руки, будто под кожу набили мелких иголок. На шестой год протянул новую медную проводку. Каждую субботу я вставал затемно, в шесть утра уже выезжал, сорок километров шёл по трассе среди фур, работал до темноты и возвращался домой почти к полуночи. В воскресенье всё повторялось. Марина ездила со мной через раз: то лестницу подержать, то инструмент подать, то откосы покрасить.
К седьмому году в дом ушло больше пяти миллионов. И это я считал только материалы: кирпич, цемент, арматуру, трубы, кабель, утеплитель, окна, двери, кровлю, плитку. Свой труд я в расчёт не брал. Мне тогда казалось неправильным высчитывать часы, потраченные на отца. Мелочно как-то. Родному человеку ведь не выставляют счёт за выходные, за спину, за руки, за годы.
На восьмой год я установил новую входную дверь. И именно для неё нашёл ту самую ручку, о которой когда-то думал.
За эти годы у Максима родились ещё двое детей — Кира и Тимофей. Он перебивался курьерской работой, то получал нормально, то почти ничего, звонил отцу и жаловался, что в Киеве всё дорого, что жить тяжело, что денег постоянно не хватает. Отец слушал его и жалел.
А я продолжал строить.
В тот день, когда я приехал к отцу, он сидел на кухне за столом, который я сам сколотил из сосновых досок три года назад. Перед ним стояла тарелка гречки и стакан чая. Он поднял на меня глаза и совсем не удивился. Похоже, он понимал, что я приеду.
— Садись, — сказал отец.
Я снял куртку, повесил её на крючок возле двери и опустился напротив. На кухне было тепло. Новый котёл, который я поставил два года назад, гудел ровно и спокойно.
— Зачем, пап?
Отец отодвинул тарелку в сторону и положил руки на стол. Большие руки, тёмные от солнца и работы, с пятнами на коже, с узловатыми пальцами. Шестьдесят пять лет жизни, сорок из них — завод.
— Максиму нужнее, — произнёс он. — У него трое детей. Они в Киеве вчетвером ютятся в однушке. Виктория не работает, денег нет. А ты… ты справишься. У тебя Марина работает, ты сам зарабатываешь, ты крепкий. Ты ещё построишь.
Я смотрел на него и не мог понять, он говорит это всерьёз или испытывает меня на прочность. Все эти годы я ездил сюда, гробил спину, вкладывал деньги, которых нам с Мариной самим постоянно не хватало. А он сидел на крыльце, щурился от солнца и говорил: «Молодец». И теперь одной подписью у нотариуса перечеркнул всё, что было сделано мной.
— Пап, я ведь этот дом не просто подкрасил, — сказал я. — Не дырки залатал. Я его заново собрал. С нуля. Больше пяти миллионов своих денег сюда вложил.
— Знаю, сынок, — медленно кивнул он. И в его голосе не было ни вины, ни сожаления. — Поэтому и говорю: ты сильный. Ты вытянешь. А брат твой не вытянет. Он слабый, Илья. Если я сейчас ему не помогу, у него семья посыплется. Виктория уйдёт, детей заберёт. У него нет ни жилья, ни денег, ни нормальной профессии.
— А у меня, значит, всё прекрасно? — я усмехнулся, хотя смешно не было. — В сорок лет жить в съёмной двушке — это нормально?
— У тебя руки есть, — ответил отец так, будто объяснял ребёнку простую вещь. — Голова на плечах есть. Жена рядом, которая тебя не бросит. А у Максима этого нет.
— То есть чем больше человек работает, тем меньше ему положено?
Отец промолчал. Потом поднялся, подошёл к окну и встал ко мне спиной. За стеклом был двор. Тот самый двор, где три лета назад я укладывал тротуарную плитку. Каждую подгонял резиновым молотком, выверял уровнем, чтобы всё лежало ровно.
— Илья, ты мой сын, — наконец сказал он. — И Максим мой сын. Я не выбираю, кого люблю больше. Я выбираю, кому нужнее. Тебе этот дом не нужен. Тебе нужна работа, цель, дело. Ты всю жизнь что-то строишь, и тебе это нравится. А Максиму нужна крыша над головой. Обычная крыша. Без неё он пропадёт.
Я хотел ответить, что если человеку нравится работать, это ещё не значит, что у него можно забрать результат. Хотел сказать, что фраза «ты сильный» иногда звучит не как похвала, а как приговор. Хотел сказать, что он пожалел слабого и наказал того, кто все эти годы молчал и не просил. Но я так и не смог произнести ни слова.