Дверную ручку я специально ездил искать в Полтаву, на большой строительный рынок. Обошёл, кажется, четыре ряда с фурнитурой, прежде чем наткнулся на подходящую: тёмно-матовая, увесистая, с широкой дугой, за которую рука бралась легко и уверенно. Отец тогда только и попросил: «Подбери такую, чтобы удобно было». Я подобрал. Подогнал крепёж, поставил её на новую дверь, затянул шурупы. Отец провёл ладонью по металлу, слегка дёрнул ручку, кивнул и сказал: «Вот теперь как надо».
И вот теперь я стоял перед этой самой дверью в последний раз.
Был апрель, около трёх часов дня. Посёлок Заречный встретил меня раскисшими обочинами, сырым запахом уходящего снега и тишиной. Мой старенький седан стоял у калитки. Дом выглядел точно так же, как в тот день, когда я уезжал отсюда в январе: новая крыша, пластиковые окна, крыльцо из лиственницы. В каждой доске, в каждом стыке, в каждом кирпичном шве оставались восемь лет моей жизни.
Теперь всё это считалось собственностью Максима. Моего младшего брата, который за эти годы ни разу сюда не выбрался. Ни разу не приехал, ни разу не позвонил с простым вопросом, как там дом. Он жил в Киеве и, похоже, думал, что дом может стоять сам по себе, как дерево в поле, которому не нужны ни забота, ни вода.
О случившемся я узнал две недели назад. Обычный вторник, середина марта. Я вернулся со стройки, стоял на кухне и смывал с рук пыль и шпаклёвку, когда зазвонил телефон. На экране высветилось имя: «Максим».
— Андрей, привет. Слушай, ты когда сможешь забрать с дачи свои инструменты? И на чердаке там какие-то твои коробки лежат. Нам место понадобится.
Я нахмурился и вытер руки полотенцем.
— В смысле — вам место понадобится? — переспросил я. — Вы на лето собрались? И с какой стати мне забирать инструмент, если он мне там нужен?
На другом конце линии возникла короткая, тяжёлая пауза. Потом я услышал, как Максим шумно выдохнул.
— Андрей… Ты что, правда не знаешь? — голос у него стал чужим, сухим. — Папа оформил дарственную. На прошлой неделе всё подписали, документы у меня. Дом теперь мой. Официально. Папа сам сказал: позвони Андрею, пусть заберёт всё, что ему нужно, пока мы не начали выбрасывать лишнее.
Я перестал вытирать ладони. Полотенце осталось скомканным в кулаке.
— Андрей? Ты слышишь? — Максим заговорил уже мягче. — Ты только не пойми неправильно. Папа сам так решил. Сказал, что так будет честно. Ну так что, приедешь за вещами и инструментом?
Я не стал отвечать. Просто нажал отбой и опустился на табурет. Телефон всё ещё лежал в руке, экран продолжал светиться. Я положил его на стол и несколько секунд не мог выдавить ни слова. Не из-за злости даже. И не из-за обиды. Я просто не понимал. Отец ведь знал, сколько сил и денег я туда вложил.
Мария, моя жена, стояла у раковины с тарелкой. Она перестала мыть посуду и замерла, глядя на меня. Потом аккуратно поставила тарелку в сушилку, вытерла руки и негромко спросила:
— Что случилось?
Я снова будто провалился в тишину. Сидел на той же табуретке, с телефоном рядом, и смотрел на гаснущий экран. Слова не складывались. Отец не мог не знать. Он видел всё своими глазами.
Каждую субботу он наблюдал, как я выгружаю из машины доски, мешки, утеплитель, трубы, банки с краской. Сидел на крыльце, щурился, хвалил. А потом подписал дом тому, кто за все эти годы даже гвоздя в нём не забил.
Мария села напротив и положила ладони на столешницу. Она умела ждать. Не торопила, не засыпала вопросами, не пыталась сразу давать советы. За четырнадцать лет вместе она хорошо усвоила: когда мне по-настоящему плохо, мне нужны не слова, а время.
Я рассказал ей всё коротко, почти сухо. Подробности застревали где-то в горле.
Мария помолчала. Лицо её осталось спокойным, только пальцы на столе едва заметно сжались. Потом она спросила:
— Ты поедешь к нему?
— Завтра.
Утром я сел за руль и поехал в Заречный.
Отец жил один с тех пор, как умерла мама. Мне тогда было двадцать два, Максиму — двенадцать. Мама работала на фабрике, отец был слесарем на заводе. Дом им достался ещё в девяностые: участок выделили от предприятия, а строили они сами, как умели, из того, что удалось достать. К 2018 году от дома уже мало что держалось.
Фундамент дал трещины, крыша протекала, проводка оставалась старой алюминиевой, ещё с советских времён. Зимой отец топил печь так, что стёкла покрывались испариной, но по углам всё равно тянуло ледяным холодом.
Мне исполнилось тридцать два, когда я сказал Марии: «Надо привести папин дом в порядок. Он там один, всё разваливается. Ещё год — и жить будет опасно». Мария тогда работала кассиром в сетевом магазине, я — мастером по отделке, с маленькой бригадой из трёх человек. Денег хватало почти впритык: съёмная двушка, еда, счета. Но я всё равно начал откладывать.
В первое лето мы разобрали полы. Стоило мне оторвать первую доску, как стало ясно, насколько всё плохо: балки почернели, размякли, местами их можно было продавить пальцем. Грибок проел древесину почти до середины. Алексей, мой напарник по бригаде, присвистнул и сказал:
— Андрей, это уже не ремонт. Тут проще снести и построить заново.
Но снести я не мог. Это был дом моего детства.