В тот самый дом, который уже перестал быть моим. К котлу, который я когда-то выбирал почти три месяца: сверял мощности, читал отзывы, сравнивал цены, высчитывал, какой потянет дом и не разорит по расходам. Я сам привёз его на прицепе, сам ставил, сам запускал систему и потом ещё долго возился с давлением, пока всё не заработало как надо.
— Позови мастера, Максим.
— Да ну, Андрей, зачем сразу мастера? Это же деньги. Ты приедешь — за полчаса поймёшь, что там не так…
— Я больше не хозяин в этом доме, Максим. И не мастер там тоже. Вызывай специалиста.
На том конце повисла пауза. Потом брат протянул что-то вроде «ну ладно» — обиженно, как ребёнок, которому не купили сладкое. Я отключил звонок и положил телефон на подоконник.
Вечером Мария поставила передо мной тарелку с макаронами, села рядом и ничего не спрашивала. Просто ждала. Наша двухкомнатная квартира была тесной, стены — тонкими, но дело было не в том, что она могла услышать разговор. Она и без слов всё прочитала по моему лицу.
— Максим звонил, — сказал я наконец. — Просил приехать котёл посмотреть.
— А ты?
— Сказал, чтобы мастера вызывал.
Мария молча кивнула, подвинула ко мне солонку и тихо произнесла:
— И правильно сделал.
Через две недели мы отправились смотреть землю. Было середина апреля: дороги размокли, грунтовка раскисла так, что колёса уходили в грязь почти до ступиц. На последнем повороте перед деревней наш седан окончательно сел. Я выбрался наружу, достал из багажника доску и сунул её под заднее колесо.
Мария пересела за руль. Я упёрся руками в бампер, она нажала на газ. Колесо провернулось, зацепило доску, машина дёрнулась и вылезла. Я смахнул грязь с ладоней прямо о куртку и вернулся на пассажирское сиденье.
Участок оказался просто открытым ровным полем на окраине крошечной деревни, где, наверное, и тридцати человек не набиралось. Ни забора, ни чётких границ, ни даже нормальных колышков. Земля сверху ещё держалась мерзловатой коркой, из-под ног торчала прошлогодняя трава почти по колено, в воздухе стоял тяжёлый запах мокрой глины. Вдалеке, метрах в двухстах, виднелись крыши соседских домов — обычных деревенских, с огородами, теплицами и кривоватыми заборами. Тишина была такая плотная, что я слышал дыхание Марии рядом.
Она сунула руки в карманы куртки, медленно огляделась и спросила:
— Ну? Что думаешь?
Я смотрел на это пустое поле и понимал: всё сначала. Ещё один дом. С нуля. Опять фундамент, стены, крыша, коммуникации, бесконечные расчёты и усталость в спине. Только теперь земля принадлежала мне. И на неё уже никто не оформит дарственную за моей спиной.
Я стоял на своём участке и смотрел на колышек с привязанной к нему верёвкой. И вдруг почему-то вспомнил дверную ручку. Ту самую — матовую, тяжёлую, с широкой скобой, которую я когда-то искал по всей Полтаве. Она осталась в доме, который теперь был домом Максима. Я мог её снять. Неделю назад даже специально туда приехал, остановился у входа и положил ладонь на металл. Восемь шурупов. Десять минут с отвёрткой — и ручка снова моя.
Но я убрал руку и ушёл.
Не потому, что простил. И не потому, что смирился. Просто снять ручку с чужой двери, пусть даже купленную на мои деньги, означало бы признать, что я всё ещё держусь за тот дом. А я больше не хотел быть привязанным к месту, которое мне не принадлежит.
Мария подошла ближе и остановилась рядом. Ветер бил ей в лицо, она щурилась, но не отворачивалась.
— Новую ручку найдёшь? — спросила она.
— Найду. Только сначала дверь нужна.
— А перед дверью — стены.
— А перед стенами — фундамент.
Она улыбнулась. Впервые за эти две недели по-настоящему.
Я достал из кармана небольшую деревянную табличку. Сам выжег на ней паяльником нашу с Марией фамилию и год. Подошёл к колышку и привязал её верёвкой.
Максим снова набрал меня через неделю после той поездки. Спросил, не держу ли я на него зла. Я ответил, что нет. И это не было ложью. Обижаться на брата, который за все эти годы ни разу не догадался приехать и помочь, — всё равно что сердиться на соседского кота за то, что тот не вышел копать траншею. Максим не виноват, что он такой. Он не выбирал свою слабость. Так же, как я не выбирал быть человеком, на которого все привыкли опираться.
Злость у меня была не на него. Она была на отца. На того, кто всю мою жизнь повторял: «Ты сильный». И каждый раз за этими словами стояло одно и то же: значит, ты как-нибудь обойдёшься. Но отца уже не было. И злиться стало не на кого.
Оставалось только то, что я мог сделать сам. Новый участок. Пятнадцать соток глины, сырой земли и прошлогодней травы. Впереди — фундамент, стены, крыша. А когда очередь дойдёт до двери, будет и новая ручка.
Мария принесла из машины термос и два пластиковых стаканчика. Мы стояли на ветру посреди пустого поля и пили чай рядом с единственным колышком. Вокруг не было ничего: ни стен, ни окон, ни крыши, ни забора. Только промёрзшая земля, натянутая между будущими углами верёвка и мы вдвоём. Чай быстро терял тепло, ветер задувал прямо в стаканчик, но я пил и почти не чувствовал холода.
— Лет через пять здесь будет дом, — сказал я.
— Через три, — спокойно поправила Мария.
Я сделал ещё глоток и посмотрел на табличку, которая покачивалась на ветру. Наша фамилия. Наш год. Наше место.
Отец всю жизнь говорил мне: «Ты сильный, справишься». В чём-то он оказался прав. Я действительно справлюсь.
Только теперь я больше не задавался вопросом, для кого строю.