В нём мама по утрам ставила на плиту кашу и тихонько напевала себе под нос, когда гладила бельё. Поэтому я не позволил себе даже думать о сносе. Мы с Алексеем вытаскивали сгнившее дерево и ставили новые балки — одну за другой, медленно, тяжело, но упорно. Мария в это время готовила нам обед на старой отцовской электроплите, а потом таскала доски от калитки к крыльцу. Отец сидел на ступенях, жмурился на солнце и повторял:
— Молодец, Андрейка. У тебя руки золотые.
На следующий год я взялся за фундамент и залил новый. Мария всё это время почти не говорила. Она ни разу не бросила мне в лицо, что я трачу слишком много сил, ни разу не спросила, не пора ли остановиться. Только на второй год тихо предложила:
— Может, позовёшь хотя бы Максима? Лишние руки точно не помешают.
Я набрал брата. К тому моменту Максим уже перебрался в Киев, жил там с Алиной, своей женой, в съёмной однушке. У них рос Кирилл, первый ребёнок. Максим выслушал меня, долго вздыхал в трубку, а потом сказал:
— Андрей, я бы правда приехал, но Алина на восьмом месяце. Я сейчас не могу её оставить. Давай потом, хорошо?
Это его «потом» так ни разу и не наступило за все последующие годы.
Третье лето ушло на стены. Я разбирал старую кладку и поднимал новую. На четвёртый год занялся крышей: таскал по лестнице тяжёлые листы профнастила, а лестница после дождя скользила по размокшей земле. Каждый раз, поднимаясь наверх, я ловил себя на мысли: если сорвусь, этот дом уже никто не закончит.
На пятое лето я поставил пластиковые окна и утеплил чердак минватой. После неё руки чесались ещё трое суток, будто кожу изнутри кололи мелкими иголками. На шестой год протянул новую проводку — нормальную, медную. Каждую субботу я вставал затемно, в шесть утра садился за руль и ехал сорок километров по трассе, среди фур и пыли. Работал до темноты, а домой возвращался ближе к полуночи. В воскресенье всё повторялось. Мария ездила со мной через выходные: держала стремянку, подавала инструмент, красила откосы, помогала, чем могла.
К седьмому году в дом было вложено уже больше пяти миллионов. И это я считал только материалы: кирпич, цемент, арматуру, трубы, кабели, утеплитель, окна, двери, кровлю, плитку. Свою работу я в расчёт не брал. Мне казалось низким и мелочным считать часы, дни и годы, потраченные на дом родного отца.
На восьмой год я наконец установил новую входную дверь. И подобрал к ней именно ту ручку, о которой когда-то думал.
За это время у Максима появились ещё двое детей — Варвара и Тимофей. Он работал курьером, заработок был то густо, то пусто. По телефону он постоянно жаловался отцу, что в Киеве всё дорого, что жить тяжело, что денег не хватает. Отец слушал его и жалел.
А я продолжал строить.
В тот день, когда я приехал к отцу, он сидел на кухне за тем самым столом, который я три года назад сбил из сосновых досок. Перед ним стояла тарелка гречки и стакан чая. Он поднял на меня глаза и, кажется, совсем не удивился. Будто заранее знал, что я приеду.
— Садись, — сказал он.
Я снял куртку, повесил её на крючок возле двери и опустился напротив. В кухне было тепло: новый котёл, установленный мной два года назад, работал ровно и тихо.
— Зачем, пап?
Отец отодвинул тарелку в сторону и положил руки на стол. Большие, тёмные от солнца и работы, с коричневыми пятнами, с узловатыми пальцами. Ему было шестьдесят пять, сорок из них он провёл на заводе.
— Максиму нужнее, — произнёс он. — У него трое детей. Они вчетвером ютятся в Киеве в однокомнатной квартире. Алина не работает, денег у них нет. А ты справишься. У тебя Мария работает, ты сам зарабатываешь, ты крепкий. Ты ещё построишь.
Я смотрел на него и не мог сразу понять, говорит ли он это всерьёз или будто испытывает меня. Все эти годы я ездил сюда, гнул спину, вкладывал деньги, которых нам с Марией и так едва хватало. А он сидел на крыльце, щурился на солнце и говорил: «Молодец». И теперь одной подписью у нотариуса перечеркнул всё, что я сделал.
— Пап, я этот дом не просто подмазал и не подкрасил, — сказал я. — Я его заново собрал. С нуля. Своими руками. Больше пяти миллионов ушло только из моего кармана.
— Я знаю, сынок, — медленно кивнул отец. В его голосе не было ни раскаяния, ни смущения. — Поэтому и говорю: ты сильный. Ты выдержишь. А твой брат нет. Он слабый, Андрей. Если я сейчас не помогу ему, его семья развалится. Алина уйдёт и детей заберёт. У него нет ни нормального жилья, ни денег, ни профессии.
— А у меня, значит, всё прекрасно? В сорок лет жить в съёмной двушке — это нормально?
— У тебя руки есть, — сказал отец так, будто объяснял очевидную вещь. — Голова на плечах есть. Жена рядом, которая тебя не бросит. А у Максима ничего этого нет.
— То есть выходит, кто больше тянет, тому меньше и положено?
Отец промолчал. Потом поднялся, подошёл к окну и встал ко мне спиной. За стеклом был двор, где три лета назад я укладывал тротуарную плитку. Каждую плитку подбивал резиновым молотком, выводил по уровню, проверял снова и снова.
— Андрей, ты мой сын, — наконец сказал он. — И Максим тоже мой сын. Я не выбираю, кого люблю больше. Я выбираю, кому нужнее. Тебе этот дом не нужен. Тебе нужна работа, цель, дело. Ты всю жизнь что-то строишь, и тебе это нравится. А Максиму нужна крыша над головой. Самая обычная крыша. Без неё он пропадёт.
Я хотел ответить, что умение работать не означает, что результат можно просто отнять. Хотел сказать, что фраза «ты сильный» давно звучит не как похвала, а как приговор. Что отец пожалел того, кто всю жизнь жаловался, и наказал того, кто молча делал. Но слова не шли.