Передо мной у окна стоял отец — согнутый, будто внезапно постаревший на несколько лет. По его виду было понятно: это решение и ему далось не бесплатно. Возможно, он тоже что-то потерял в тот момент. Только мне от этого не становилось ни проще, ни легче.
Я поднялся, снял с крючка куртку и вышел из дома. Даже не оглянулся.
Отец меня не остановил. Может, собирался. Может, так и остался у окна, провожая взглядом, как я иду к машине. Я не стал проверять.
В салоне я просидел, наверное, целую вечность. Двигатель не заводил. Ладони лежали на руле, ключ уже был вставлен, но повернуть его я не мог. Просто смотрел на дом.
Я знал в нём каждую щель, каждый угол, каждый стык, каждую доску. Только теперь всё это больше не имело ко мне никакого отношения.
Потом я всё-таки завёл машину и уехал.
Спустя неделю отец умер. Сердце не выдержало. Утром мне позвонила соседка, и через сорок минут я уже был там. В доме стояло тепло, котёл исправно работал. Отец лежал на той самой кровати из бука, которую я когда-то собрал своими руками, потому что он жаловался: старая скрипит и не даёт спать. Лицо у него было тихое, почти умиротворённое, словно он прилёг после обеда и просто решил больше не просыпаться.
Максим прилетел из Киева на следующий день. Приехал один — без Алины и детей. В аэропорт я за ним не поехал, он сам добрался автобусом. На похоронах мы почти не обменялись ни словом. И после тоже молчали. В машине, когда возвращались обратно, он дважды пытался начать разговор, но я не отвечал, и он каждый раз сдавался.
На девятый день Максим остался в доме. Я заехал уже под вечер, привёз кое-что из еды: гречку, хлеб, чай. Он бродил из комнаты в комнату, проводил ладонью по стенам, спускался в подвал, открывал краны, закрывал их обратно, щёлкал выключателями. Я стоял на кухне и смотрел на него. В голове вертелась одна мысль: он сейчас похож не на хозяина, а на покупателя, который внимательно осматривает жильё перед оформлением сделки. Только сделка давно была завершена. И платил за неё не он.
Через какое-то время Максим вышел из ванной и бросил:
— Андрей, плитка тут отличная. Ты сам делал?
Я коротко кивнул.
— А разводка? Полипропилен?
— Он.
— Неплохо. В Киеве за такую работу тысяч сто спокойно берут.
Я промолчал. Потому что стоило мне тогда открыть рот — и я сказал бы такое, о чём потом пришлось бы жалеть не один год.
Максим опустился на стул напротив, несколько раз постучал пальцами по столешнице и наконец выдавил:
— Я понимаю, тебе неприятно. Но это ведь папино решение. Я его не просил, Андрей. Честно. Я сам узнал только когда нотариус позвонила.
— Я в курсе.
— Ты можешь приезжать сюда в любое время. Правда. По сути, это ведь наш общий дом. Мы оба здесь выросли.
Я повернулся к нему и впервые за все эти дни посмотрел прямо ему в глаза.
— По сути — как угодно. А по бумагам — нет. Дом теперь твой, Максим. По договору дарения. По закону. Так что приезжать я сюда не буду.
Он стоял посреди гостиной, которую я четыре выходных подряд обшивал вагонкой. Под его ногами лежал ламинат, который мы с Марией стелили в ноябре, ползая по ледяному полу на коленях, потому что отец просил закончить до холодов. На стене висела полка из остатков лиственницы — тоже моя работа. Максим выглядел сбитым с толку, но виноватым не казался. Он переминался с ноги на ногу, как человек, которому неожиданно вручили дорогой подарок, а он ещё не понял, радоваться или неловко улыбаться.
— Андрей, ну ты чего. Мы же братья.
— Братья, — повторил я. — Восемь лет, Максим. Ни одного приезда. Ни одного перевода. Ни одного звонка с вопросом, нужна ли помощь. А теперь дом твой, и ты называешь его общим.
Он отвёл взгляд.
— У меня трое детей, Андрей. Ты же понимаешь, как это бывает.
— Не понимаю. У меня детей нет. Может, потому что все деньги годами уходили сюда.
Сказано это было нечестно, я знал. Мы с Марией не откладывали детей из-за денег. Не только из-за них. Но в тот момент мне хотелось, чтобы Максим хоть на секунду почувствовал себя неудобно. Не вышло. Он лишь пожал плечами и вышел на крыльцо.
В тот же вечер я уехал.
Дома Мария поставила передо мной тарелку макарон, села рядом и накрыла мою ладонь своей. Она не задавала вопросов, не произносила утешительных фраз. Просто посидела молча, а потом сказала:
— Я нашла участок. Пятнадцать соток. На другом конце области.
Я поднял на неё глаза.
— Ты сейчас серьёзно?
— Совершенно. Своя земля. Свой дом. Оформим на тебя. И больше ни на кого.
Она говорила ровно, без театральности, без надрыва. Как о простом рабочем плане: вот участок, вот стоимость, вот что будем делать дальше. Мария всегда была такой. Пока я тонул в обиде, она уже искала выход.
Максим позвонил через три дня. Я как раз заканчивал объект — штукатурил стены в новостройке на окраине Житомира. Увидел его имя на экране, вытер испачканные руки о рабочие штаны и принял вызов. Голос у брата звучал бодро, почти беззаботно, будто между нами не произошло вообще ничего.
— Андрей, слушай, тут ситуация. Мы с Алиной и детьми уже перебрались, понемногу устраиваемся. Только котёл как-то странно гудит, я не могу понять, в чём дело. Может, заедешь, посмотришь? Ты же в этом лучше любого мастера разбираешься.
Я стоял посреди чужой квартиры с мастерком в одной руке и телефоном в другой и слушал, как мой брат совершенно спокойно просит меня приехать и разобраться с котлом.