— С такой пустоцветки, Анна, детей не дождёшься, — почти ласково произнесла Галина Сергеевна, глядя ей прямо в лицо. — А мужику свой ребёнок нужен.
Анна стояла посреди избы с младенцем на руках и не сразу поняла, что свекровь говорит нарочно громко — так, чтобы за плетнём расслышала соседка Вера Лапина. Та и впрямь замерла у калитки, а потом поспешно скрылась, будто только этого и ждала.
Мальчика Анна нашла на рассвете, когда вышла во двор доить корову. На крыльце стояла корзина, укрытая старой серой шалью. Внутри спал крохотный ребёнок — недели три, не больше, — прижав красный кулачок к щеке. Анна застыла над ним с пустым подойником в руке и даже вдохнуть боялась.
Случилось это весной пятьдесят первого года в Вишневом. Анне тогда шёл двадцать седьмой. Родом она была из Таращи, сирота, выросшая у тётки Валентины. В приданое ей достались лишь швейная машинка да сундук с вышитыми полотенцами. Осенью сорок пятого Дмитрий Костров вернулся домой и уже через несколько дней прислал сватов. Свадьбу сыграли быстро, но прошло шесть лет, а детского голоса в их доме так и не появилось.
Дмитрий работал трактористом на машинно-тракторной станции. Зимой он чинил технику в Житомире и домой выбирался только по субботам. Жили они с Анной отдельно — в небольшой избе, которую Дмитрий сам поставил. Через дорогу, в старом костровском доме, оставалась его мать, Галина Сергеевна, с младшей дочерью Оксаной.
Свекровь невзлюбила Анну с первого же дня. То попрекала бесприданницей, то шептала, что взял сын девку из-за реки, без угла и без добра. А когда минул год, за ним второй и третий, у неё появилось новое, злое слово — пустоцветка. В лицо она будто бы не бросала, но произносила так, чтобы невестка непременно услышала.
Только Оксана держалась к Анне по-доброму. Ей было тринадцать, когда брат привёл молодую жену, и Анна стала учить девочку вышивать. Самой первой работой Оксаны был свадебный рушник для Анны — с рябиновой веточкой в углу. Один листочек вышел косой, Оксана расплакалась и хотела всё распороть, но Анна не позволила. С тех пор рушник висел у неё в красном углу, под иконой.
В то утро Анна занесла корзину в дом и осторожно развернула шаль. Младенец проснулся, сморщил личико и громко заплакал. Она прижала его к груди, баюкая, и только тогда заметила, что на пороге стоит Галина Сергеевна.
— Ну вот, — сказала свекровь. — Дождались.
— Мама, он на крыльце лежал. Его подбросили.
Галина Сергеевна повторила это слово с недоброй усмешкой и подошла ближе. Долго рассматривала мальчика, серую шаль, плетёную корзину. Потом подняла голос:
— А кому же его подбрасывать, как не родному отцу? Дмитрия это сын. Нагулял в Житомире, пока всю зиму там сидел.
За забором хлопнула калитка: Вера Лапина уже бежала к колодцу, даже вёдра с собой не прихватила.
Дмитрий вернулся с поля только под вечер, весь в земле, усталый. Увидев корзину, он остановился на пороге. Анна молчала, но по её лицу он понял всё.
— Не мой он, — хрипло сказал Дмитрий. — Анна, крестом клянусь, не мой.
— А мать твоя уверяет другое.
— Мать много чего говорит.
Анна лишь кивнула и отвернулась к печи. Пелёнку, что лежала в корзине, она свернула и сунула за печь — до стирки. Было не до неё. И ещё одну странность она заметила, хотя тогда значения не придала: Оксана, накануне ночью вернувшаяся из города, к ним за весь день так и не заглянула, хотя прежде непременно появилась бы хотя бы на минуту.