Раньше Оксана на любой скрип калитки выбегала, а тут просидела у себя до самой темноты и будто нарочно не показывалась.
Не прошло и недели, как слух о Дмитриевом мальчике докатился уже до Таращи. У колодца разговоры обрывались сразу, стоило Анне подойти ближе. Женщины делали вид, что разглядывают ведра, поправляют платки, но едва она отходила на несколько шагов, шепот снова оживал за её спиной.
— Жалко её, — тянула Вера Лапина так громко, чтобы Анна наверняка услышала. — Шесть лет без ребёнка мается. Вот мужик и сходил налево. Что тут удивительного, жизнь такая.
— А она ещё и младенца при себе держит, — подхватывали другие. — Я бы после такого мужа и на порог не пустила.
Анна молча наполняла ведра, цепляла их на коромысло и несла домой ровно, не проливая ни капли. Только дерево теперь будто глубже врезалось в плечи, чем прежде.
В сельском совете Андрей Павлович оформил всё как требовалось: найден младенец мужского пола, мать и отец не установлены. Потом председатель снял очки и долго тер стекла краем рукава, словно оттягивал неприятный разговор.
— Что решать будете, Анна? — наконец спросил он. — Отправлять его в район, в дом ребёнка? Или оставите у себя? Если оставите, придётся оформлять усыновление. Через опеку, по закону.
— Оставим, — ответила она сразу.
Андрей Павлович перевёл взгляд на Дмитрия, будто ждал подтверждения от него. Тот стоял возле двери, комкал в пальцах кепку и не поднимал глаз. Уже на крыльце, когда они вышли из совета, он тихо сказал жене:
— Возьмём его — все решат, что он мой. Тебя же первую засмеют.
— Меня уже смеют, Дмитрий, — ровно сказала Анна.
Мальчика она назвала Игорем. Кормила его козьим молоком из рожка: молоко носила от тётки через мостки. Ночами поднималась к нему по два, а то и по три раза. На второй день Дмитрий без лишних слов сколотил люльку и подвесил её к матице. У Анны руки теперь всё время пахли молоком, и она, стесняясь самой себя, украдкой вдыхала этот запах, как когда-то в девичестве нюхала первые весенние цветы.
В субботу под вечер явилась свекровь. Уселась на лавку, осмотрела избу хозяйским взглядом, будто всё здесь принадлежало ей.
— Слушай, Анна, — сказала она сухо. — Ребёнка я заберу. Раз он мне внук, мне его и растить. А ты собирайся да поезжай к своей тётке в Таращу. Дмитрию жена нужна такая, чтобы рожала. Тамара Горелова, к примеру, вдовая, корова у неё есть, двоих уже родила.
— Мама! — Дмитрий резко поднялся из-за стола.
— Что «мама»? — свекровь даже не моргнула. — Через суд разведётесь, в газете объявление напечатают — и конец. И на мать голос не повышай. Сам знаешь, с кем зимой в Житомире на танцах крутился.
Дмитрий вспыхнул, потом тяжело сел обратно. Анна смотрела на него и ждала, что он скажет.
— Провёл я её один раз, ту телефонистку, — глухо выдавил он. — До дома дошёл с ней — и всё.
Свекровь сжала губы, поднялась и ушла, даже не простившись. А той ночью Анна впервые за шесть лет не легла рядом с мужем. Постелила себе на лавке, поближе к люльке Игоря.
Наутро возле колодца к ней подошла младшая Верина девочка, Полина, лет шести, с мокрым подолом и круглыми любопытными глазами.
— Тётя Анна, — спросила она, — а мама сказала, что ты пустоцвет. Это такой цветок? Он красивый?
Анна только провела ладонью по детским волосам и ничего не ответила. Дома поставила ведра у порога и долго стояла у окна, глядя через дорогу на свекровин дом. Потом произнесла вслух, будто давала обещание самой себе:
— Поеду в Житомир. Найду эту женщину и посмотрю ей в глаза.
К вечеру Анна стала собирать Игоря в дорогу и вдруг вспомнила о пелёнке, которую тогда сунула подальше. Всё это время она пролежала забытая за печью.