Анна вытащила свёрток наружу, расправила ткань под тусклым светом лампы — хотела сразу замочить, — и вдруг заметила у самого подогнутого края крошечный узорок, не больше ногтя. Тоненькая веточка рябины.
Она опустилась на лавку, будто ноги разом отнялись. Такой знак — рябиновую ветку в уголке, «на счастье» — вышивали в Тараще. Анна сама научилась этому у тётки Валентины. В Вишневом подобного обычая не знали. Никто здесь так не шил. Никто, кроме одной девушки, которой Анна когда-то показала этот стежок.
Она резко сняла из красного угла свадебный рушник, разложила его на столешнице и рядом положила пелёнку. Две веточки — словно сделанные одной рукой. И у обеих один листик выходил неровный, загнутый в одну и ту же сторону.
И тут память хлынула на Анну сразу, без жалости. Вспомнилось, как Оксана поздней осенью вдруг уехала к маминой сестре в город — будто бы помогать по дому. Как в апреле Галина Сергеевна сама отправилась за ней, а вернулись они затемно, на последней подводе от станции. Как на заре Анна нашла у крыльца корзину. Как Оксана ни единого раза не зашла посмотреть на младенца, хотя детей всегда обожала. И как свекровь, терпеть не умевшая чужих малышей, первой бросила: «Дмитриев». Значит, знала. С самого первого дня всё знала.
Поздней ночью Анна вышла на крыльцо и заметила у плетня неподвижную фигуру. Оксана стояла с непокрытой головой, в одной кофте, и не отрываясь смотрела в освещённое окно, где над люлькой горела лампа.
— Оксана, — тихо окликнула её Анна.
Та рванулась прочь, но Анна уже успела схватить её за запястье.
— Я твою пелёнку нашла, — сказала она ровно. — Листик у тебя, как всегда, набок вышел.
Оксана осела прямо на землю и зарыдала, прижимая ладонь ко рту, чтобы плач не донёсся через дорогу.
— Он прошлым летом приезжал с тракторной станции на уборку, механик, — зашептала она, захлёбываясь. — Клялся, что женится. А потом выяснилось: у него в Житомире жена и двое детей. Мама отправила меня к тётке в город, чтоб никто не догадался. Там Игорёк и родился. А потом мама приехала за нами и привезла его в корзине.
— И сама оставила у нашего крыльца?
— Сама. Записывать его не разрешила. Сказала: в бумагах прочерк поставят, всё село сразу поймёт, чей ребёнок. А тебе, говорит, всё равно своих не родить, тебе только радость будет. Скажу, что Дмитриев, мужику такое простят.
— А мне, значит, простят тоже?
— Аннушка, я ведь не думала, что она так повернёт… — Оксана снова всхлипнула. — Я только хотела, чтобы он хоть у тебя был, не чужой.
Наутро Анна взяла рушник, пелёнку, крепко ухватила Дмитрия за руку и пошла через дорогу. Галина Сергеевна как раз растапливала печь. Увидев их на пороге, она выпрямилась, сжимая в руках ухват. Анна без единого слова подошла к столу и положила рядом обе ткани — веточками вверх.
— Что это значит? — спросил Дмитрий, нахмурившись.
— У матери своей спроси, — ответила Анна.
Галина Сергеевна молчала долго. Потом медленно прислонила ухват к печи.
— А тебе-то чего недостаёт? — наконец сказала она невестке. — Ребёнка тебе дали — вот и благодари судьбу. Оксане ещё жизнь впереди устраивать.
— Вы собственного сына перед всем селом опозорили, — тихо произнесла Анна. — И меня вместе с ним.
Дмитрий переводил взгляд с пелёнки на рушник, потом на мать. Анна видела, как до него доходит правда: пальцы, которыми он вцепился в край стола, побелели.
— Мама, — сказал он глухо. — Родного сына тебе не жаль было?