Искали до самой темноты. Привели даже собаку — соседского дворового пса Тузика, но он так и не смог взять след. То ли дневная жара сбила запах, то ли Егор ушёл слишком давно. Когда окончательно стемнело, лес не опустел: между стволами замелькали фонари, десятки дрожащих огней медленно двигались в разные стороны. Люди снова и снова звали:
— Егор! Егор!
Но ночная чаща отвечала им только глухой, вязкой тишиной.
Мария той ночью домой не вернулась. Она сидела на лавке возле здания сельсовета, закутанная в чей-то старый полушубок, и неотрывно смотрела туда, где чернел лес. Губы её шевелились почти беззвучно. Она молилась. Раньше Мария не считала себя особенно набожной, но теперь вспоминала всё, что когда-либо слышала: и «Отче наш», и молитву Богородице, и обрывки каких-то слов, оставшихся с детства. А потом уже говорила просто от себя:
— Господи, убереги его. Не дай ему пропасть. Он ведь маленький совсем… Он никому зла не сделал. Забери лучше меня, только верни мальчика.
Ольга сидела рядом и молчала. Между ними не было ни одного слова. Мария чувствовала, как дочь время от времени вздрагивает всем телом, и понимала: прощения ей ждать не стоит. Да и за что её прощать? Она сама считала, что не имеет на это права.
На рассвете подняли охотников из соседних сёл. Из лесничества пригнали вездеход. Позже из областного центра прилетел вертолёт: он долго кружил над зелёным массивом, высматривая сверху хоть какой-то след. Участковый связался с начальством, к поискам стали подтягиваться спасатели.
Лес прочёсывали уже вторые сутки. Люди еле держались на ногах: лица распухли от комариных укусов, одежда пропахла потом и сырой хвоей, глаза краснели от усталости. Но никто не уходил. В деревне остались почти одни старухи: они дежурили у телефона, кипятили воду, заваривали чай, собирали еду для тех, кто продолжал искать ребёнка.
Мария тоже пошла вместе со всеми. Её пытались остановить: возраст, давление, нервы на пределе. Но она будто не слышала. Шагала за цепью поисковиков, спотыкалась о корни, падала на колени, поднималась и снова брела дальше.
— Я знаю, он где-то рядом, — твердила она. — Я чувствую. Он здесь, совсем близко.
Почти никто уже не верил в счастливый исход. Люди переглядывались и отводили глаза. Многие думали одно и то же: шестилетний ребёнок провёл в лесу сутки — это почти приговор. Либо болото, либо зверь, либо холодная ночь сделала своё.
Но Мария продолжала идти.
И вдруг она резко остановилась. Прижала ладонь к груди, словно у неё перехватило дыхание, и повернула голову в сторону густого бурелома. Будто кто-то невидимый тихо окликнул её.
— Туда, — сказала она хрипло. — Нам туда.
Не дожидаясь разрешения, Мария сошла с тропы и пошла напрямик через валежник. За ней двинулись трое мужчин, участковый и Ольга. Минут десять они пробирались сквозь кусты и поваленные стволы, пока не вышли к огромной старой сосне. Дерево было древнее, широкое, в три обхвата, с тёмной растрескавшейся корой. У самых корней зияло большое чёрное дупло.
Мария подошла почти вплотную и заглянула внутрь.
И застыла.
Там, на мягкой подстилке из сухого мха и прошлогодней листвы, спал Егор. Он лежал, свернувшись клубочком, подтянув колени к самому подбородку, и тихонько сопел во сне. Рядом валялись сосновые шишки — видно, он играл с ними, прежде чем уснуть. Щёки были перепачканы соком лесных ягод. В сжатом кулачке болтался мёртвый жук, привязанный к ниточке.
Живой.
— Егорушка… — выдохнула Мария, и голос у неё сорвался. — Внучек мой…
Мальчик открыл глаза, увидел бабушку и вдруг улыбнулся так спокойно, будто всё происходило не в лесной чаще, а у них дома на кухне.
— Баба! А я тут жука нашёл! Большого-большого, с рогами! Это жук-олень, да? Только он умер, жалко. Я хотел домой забрать, тебе показать. Потом темно стало, и я лёг спать. Тут тепло, баба. И мышей нет. Я проверял.
Он говорил ровно и доверчиво, словно не понимал, почему вокруг столько испуганных взрослых. А у Марии подогнулись ноги, и она опустилась коленями прямо в мягкий мох.