Она протянула к мальчику дрожащие руки и разрыдалась — впервые за эти бесконечные сутки позволила себе заплакать.
— Господи, спасибо… — едва слышно выдохнула она. — Спасибо тебе, Господи… спасибо…
Егора осторожно вытащили из дупла, закутали в чью-то тёплую куртку и понесли обратно к деревне. Он не всхлипывал и даже не выглядел напуганным. Казалось, мальчик искренне не понимал, отчего взрослые вокруг такие взволнованные. Устроившись на руках у матери, он вертел головой, улыбался знакомым мужикам, махал им ладошкой и беззаботно рассказывал:
— Я домик в дереве нашёл. Настоящий! Там можно летом жить. Мам, можно я там потом буду жить?
Ольга прижимала сына к груди так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет. Сказать она ничего не могла. Подбородок у неё дрожал, слёзы катились одна за другой, падали Егору на волосы, а он удивлённо поднимал руку и стирал мокрые капли с макушки.
Мария шла позади. Её хотели поддержать, даже предлагали нести, но она упрямо отказалась. Опираясь на палку, старуха медленно переставляла ноги и смотрела в землю перед собой. Тело будто стало чужим от усталости, но внутри разливалось тихое, ясное тепло.
У околицы их уже ждали. Женщины плакали, старики крестились, мужчины прятали улыбки в бородах и отводили глаза, чтобы не выдать волнения. Кто-то, вспомнив давний обычай, вынес хлеб с солью. Кто-то вложил Егору в ладонь конфету. Дворовые собаки заливались лаем, ребятишки гурьбой бежали следом.
— Нашли! — разносилось от двора к двору. — Живой нашёлся! В дупле ночевал, представляете! Вот чудо-то!
Егор сосал конфету и никак не мог взять в толк, почему у всех мокрые лица. Ему самому было радостно и даже немного гордо: он пережил самое невероятное приключение, какое только может случиться с маленьким мальчишкой, и чувствовал себя почти настоящим героем.
Поздним вечером Мария сидела на крыльце, а рядом с ней примостился внук. Они молча глядели на закат. Небо полыхало розовым и медовым огнём, а над речкой уже стелилась лёгкая сизая дымка.
— Баба, — вдруг спросил Егор, — ты чего тогда плакала? Испугалась?
— Испугалась, — не стала скрывать Мария. — Очень, родной. До смерти испугалась.
— А почему? Я же в дереве был. Там хорошо. Почти как у медведя в берлоге. Только медведя не было.
— А если бы он пришёл?
Мальчик подумал и серьёзно ответил:
— Я бы сказал ему: «Иди отсюда, это мой дом». И он бы ушёл. Медведи же хорошие.
Мария только покачала головой. Она смотрела на этого маленького, чудного человечка и не могла надивиться: не растерялся, не забился в истерике, не замёрз от страха. Нашёл себе укрытие в старой сосне, устроился там, будто в колыбели. Словно лес не прогнал его, а приютил. Словно признал своим.
— Ты больше так никогда не уходи, — тихо сказала она и обняла внука. — Слышишь меня? Никогда. Я без тебя не выдержу.
— Ладно, — легко пообещал Егор. — Не уйду. Только завтра всё равно пойдём в лес, да? За грибами. Я теперь знаю, где грибной дом стоит. Я тебе покажу.
Мария улыбнулась сквозь слёзы:
— Хорошо. Договорились.
Минуло три года. Егор подрос и уже ходил в школу. Ольга вышла замуж за доброго человека — мастера из лесного хозяйства, спокойного, работящего и надёжного. Мария по-прежнему живёт вместе с ними и всем сердцем считает, что нет на свете бабушки счастливее её.
А ту старую сосну с глубоким дуплом в деревне с тех пор зовут «Егоровым деревом». Местные, когда идут в лес, обычно обходят её стороной: кто его знает. Лес — он и есть лес.
Только Егор время от времени приходит туда один. Садится возле корней, заглядывает в тёмную пустоту дупла и ему чудится, будто внутри до сих пор лежат сухие сосновые шишки и тот самый мёртвый жук-олень, привязанный на ниточку. И будто дерево всё ещё ждёт его — как старый молчаливый приятель.
А Мария, когда никто не замечает, подходит к окну и долго смотрит в сторону леса. Потом еле заметно шевелит губами:
— Спасибо тебе. За то, что вернул.
За стеклом шумят сосны, ветер неторопливо качает ветви. Лес молчит, как и прежде. Только теперь в этом молчании уже нет угрозы — один лишь глубокий покой.