— Ты хоть осознаёшь, что всё это из-за тебя? — Андрей с такой силой бросил папку на кухонный стол, что чашка с чаем подпрыгнула и расплескалась.
Я не ответила. Молча взяла салфетку, промокнула капли на столешнице и убрала чашку в мойку.
Он только что вернулся после собеседования в «ТехноПроект». Его не приняли. Та самая вакансия ведущего проектировщика, о которой он твердил последние полгода, досталась кому-то другому. Готовился ли он к встрече? Нет. Он лишь рассуждал. За ужином — «вот попаду туда, тогда начнём жить нормально». По утрам — ни записей, ни открытых справочников, ни попытки что-то повторить.
— Если бы у нас дома был человеческий порядок, я бы смог собраться с мыслями. А у тебя то телевизор, то Мария со своими уроками, вечный шум.
Марии было одиннадцать. Уроки она делала у себя, за закрытой дверью, почти беззвучно. Телевизор вообще уже третий месяц не включался: сломался, а Андрей так и не донёс его до ремонта. Я напоминала ему два раза. Он каждый раз отвечал: «На выходных». Но выходные заканчивались, а чёрный экран по-прежнему пылился в углу.
И всё равно виноватой выходила я. Из-за шума. Которого не существовало.
Я это понимала. Он тоже понимал. Просто ему требовалось назначить крайнего. И этим крайним человеком оказывалась я — стояла у раковины и домывала за ним чашку.
Мне было тридцать восемь. В браке мы прожили тринадцать лет. Я работала продавцом в строительном магазине «Мастер-Дом» на Леси Украинки. Получала двадцать восемь тысяч гривен. Шесть рабочих дней в неделю, с девяти утра до семи вечера. После смены возвращалась домой и снова принималась за дела: готовка, стирка, глажка его рубашек, помощь Марии с математикой. А ещё — бесконечное выслушивание.
Фраза «если бы не ты» была у Андрея любимой. Удобной, как универсальный ключ. Ею можно было открыть любую ссору.
Не дали повышение? Если бы не ты. Прокололось колесо? Если бы не ты, давно бы купил другую машину. Начальник сорвался и накричал? Если бы не ты, я бы уже ушёл на приличное место.
Семь лет подряд я слышала разные версии одной и той же претензии. Будто в доме работал радиоприёмник, который никто не мог выключить.
В тот вечер, после неудачи с «ТехноПроектом», Андрей открыл холодильник и достал котлеты, которые я пожарила утром. Поднёс тарелку к лицу, понюхал, скривил губы и поставил обратно.
— Даже нормальный ужин сделать не можешь. Как при таком доме вообще о карьере думать?
С котлетами всё было в порядке. Я сама пробовала их утром: свинина, лук — именно так, как он любил. Просто ему нужно было швырнуть в меня ещё чем-нибудь. Под руку попались котлеты.
Я сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок возле плиты и повернулась к мужу.
— Андрей, я тебе не мешала. Ты сам решил не готовиться. Я три вечера подряд видела, как ты смотрел хоккей. Сначала финал конференции, потом повтор, потом обзоры матчей. А нормативы так и пролежали на полке, даже не открытые.
Он застыл. Пальцы сами потянулись к ручке, которую он постоянно носил в нагрудном кармане рубашки. Щёлкнул колпачком. Один раз. Потом ещё. И третий. Так он всегда делал, когда не находил, что сказать.
— Ты в моей работе всё равно ничего не смыслишь, — наконец выдавил он.
После этого Андрей ушёл в комнату. Дверью не хлопнул — наоборот, прикрыл её тихо, почти бережно. И от этого стало ещё обиднее. Хлопок означал бы злость. А так выходило, будто я настолько пустое место, что даже раздражаться на меня не стоит усилий.
Я опустилась на табурет у окна. От рук пахло средством для посуды. Кожа на костяшках была сухая, потрескавшаяся — от воды, порошка и постоянной экономии на резиновых перчатках. Минут сорок пять я сидела неподвижно и смотрела на уличный фонарь за стеклом. Потом из комнаты донеслись голоса из очередного сериала.
И тогда впервые за вечер я подумала: вдруг он действительно прав? Может, я и правда только мешаю?
Но почти сразу пришла другая мысль: а вдруг совсем нет?
Через неделю Андрей сообщил, что собирается запускать собственное дело.
— Мне нужны триста тысяч, — произнёс он за ужином таким тоном, словно попросил подать ему соль. Ровно, спокойно, без тени сомнения. Как будто речь шла не о деньгах, а о тарелке картошки.
Я медленно опустила вилку.
— Откуда ты их возьмёшь?
— С наших сбережений. Я открываю мастерскую по ремонту электроники. Уже присмотрел помещение на проспекте Мира. Аренда — сорок тысяч в месяц. Ещё оборудование, расходники, вывеска. На старт надо триста. Через четыре месяца выйду в ноль.
Сбережения были моими. На бумаге, конечно, общими — счёт был общий, семейный. Но откладывала именно я. По три-четыре тысячи гривен в месяц, иногда удавалось положить пять. Так продолжалось четыре года. Сто сорок семь раз я переводила деньги на счёт, если считать точно. А я считала.
Эти деньги предназначались на окна. Старые деревянные рамы давно рассохлись, и каждую осень, ближе к ноябрю, я забивала щели ватой. Зимой в комнате Марии температура держалась около шестнадцати градусов. Каждый январь она заболевала: сначала ангина, потом бронхит. За последние четыре зимы это повторилось трижды. Три раза — антибиотики, больничные, ночи с градусником и горячим чаем.
— Андрей, эти деньги на окна, — сказала я.
— Окна никуда не денутся. Подождут. А это возможность. Один шанс. Если всё пойдёт как надо, через год поставим не только окна, но и кондиционер. И вообще всё, что захочешь.
Он умел так говорить. Несколькими широкими фразами рисовал будущее — большое, светлое, почти праздничное. На его фоне сегодняшние проблемы начинали казаться мелкими и временными. Только это яркое будущее принадлежало ему. А настоящее, серое и сквозняковое, оставалось мне.
Я знала: в электронике Андрей почти не разбирается. По профессии он проектировщик. Чертежи, сметы, расчёты — вот его область. Паяльник он держал в руках последний раз ещё в институте, двадцать пять лет назад. А весь его бизнес-план умещался на одном листке. Я видела этот лист — он забыл его на кухне. Семь строк, и в трёх из них значилось неопределённое «и так далее».
Я сказала ему нет.