Заведующая только вздохнула и, поджав губы, произнесла:
— Жалко. Нормальная ты была.
В её устах это звучало почти как похвала.
Вечером четырнадцатого дня, когда моя последняя смена в магазине наконец закончилась, Андрей вернулся домой с работы. Я уже поставила ужин на стол: картошку с мясом, то самое блюдо, которое он любил больше всего. Села напротив и не стала начинать разговор сразу. Дождалась, пока он возьмёт вилку и сделает первый кусок.
— Меня приняли на работу, — сказала я спокойно.
— Угу, — Андрей даже не посмотрел на меня. — Куда?
— Бизнес-аналитиком. В «ТехноПроект».
Он замер. Жевать перестал. Вилка зависла в воздухе, потом медленно опустилась на край тарелки. Только после этого он поднял на меня глаза.
— Повтори.
— В «ТехноПроект». В ту самую компанию, где ты был на собеседовании два года назад.
На кухне стало так тихо, что я вдруг услышала настенные часы. Раньше их тиканье сливалось с фоном, а теперь каждый щелчок будто бил по воздуху. Прошло несколько секунд. Три. Потом ещё.
— Ты сделала это специально, — произнёс он. Не спросил. Именно заявил.
— Нет. Я нашла вакансию, отправила резюме, подошла по опыту, прошла собеседование. Они предложили место.
— Специально! — Он резко поднялся, и стул с неприятным скрипом отъехал по линолеуму. — Во всём городе не нашлось другой фирмы? Надо было именно туда лезть?
— Во всём городе именно там открылась должность, под которую я подходила. Это аналитический отдел. Два года назад его вообще не было. Когда ты туда ходил, такой позиции ещё не существовало.
— Не было? — Андрей почти сорвался на крик. — И что с того? Компания та же! Люди те же!
— Не те же. Отдел другой. Руководитель другой. Обязанности другие. Андрей, там никто не помнит тебя. Они даже не знают, кто ты.
И это было не попыткой смягчить ситуацию, а чистой правдой. На собеседовании я осторожно, будто между прочим, уточнила, давно ли у них появился отдел аналитики. Михаил Андреевич ответил: «Полтора года назад. До этого справлялись без отдельного направления». Значит, когда Андрей приходил туда на собеседование, не было ни этой вакансии, ни этой команды, ни людей, с которыми теперь предстояло работать мне.
Он стоял посреди кухни, будто не знал, куда деть себя. Правая рука скользнула в карман. Через мгновение послышалось знакомое: щёлк. Щёлк. Щёлк. Он снова достал свою ручку.
— Семь лет ты повторял, что во всём виновата я, — сказала я. — Четыре раза просил повышение и четыре раза получал отказ. Открыл дело на мои деньги — и через пять месяцев всё развалилось. И каждый раз виноватой оказывалась я. Я мешала. Я тянула вниз. Я мало зарабатывала.
Ручка продолжала щёлкать — ровно, сухо, почти безжизненно.
— Я не назло, Андрей. Просто я им подошла. А ты тогда — нет.
Вилка с грохотом полетела в раковину. Металл ударился о мокрую керамику так резко, что я вздрогнула. Андрей развернулся и вышел из кухни. Спустя минуту хлопнула входная дверь. Потом снизу донёсся стук его шагов по лестнице. А потом всё стихло.
Я осталась стоять у стола. Картошка медленно остывала. В его бокале выдыхалось дешёвое кислое вино, купленное по акции в «АТБ». Я подошла к раковине, достала вилку, вымыла её и поставила в сушилку.
Марии было девятнадцать. Она вышла из своей комнаты после хлопка двери. Посмотрела сначала на пустой стул, потом на нетронутый ужин, потом на меня.
— Мам, ты всё правильно сделала, — тихо сказала она.
Я ничего не ответила. Я не была уверена, правильно ли. Я знала только одно: впервые за семь лет мне не хотелось оправдываться.
Я опустилась на его стул. Он ещё хранил тепло. Положила ладони на столешницу — сухие, огрубевшие, свои. И сидела так долго, пока за окном не загорелся фонарь. Тот самый, на который я смотрела два года назад, когда впервые позволила себе мысль: а вдруг он всё-таки ошибается?
С тех пор прошло три месяца. Испытательный срок закончился, и меня оставили. Михаил Андреевич сказал коротко:
— Работник толковый.
Для него это было почти как орден вручить.
Андрей уехал к матери через неделю после нашего разговора на кухне. На развод не подавал. Просто собрал две сумки, поставил их у двери и сказал:
— Мне надо подумать.
Вот уже три месяца думает.
Через общих знакомых до меня доходят его слова. Он говорит, что я его предала. Что специально устроилась именно в эту компанию, чтобы добить и унизить. Что нормальная жена так с мужем не поступает. Что я ради своих амбиций растоптала его мужское самолюбие.
Свекровь позвонила всего один раз. Говорила ровно, холодно, без единой лишней интонации.
— Гордая стала, Елена? Муж из дома ушёл, а ты даже не переживаешь?
— Я не гордая, Наталья Сергеевна. Я работаю, — ответила я.
Она молча отключилась. Больше не набирала.
Мария ездит к отцу по выходным. Рассказывает, что он нашёл место в другой фирме. Небольшой. Зарплата всё та же — тридцать две тысячи. Живёт у матери, в своей старой комнате, где когда-то вырос. По вечерам сидит там и щёлкает ручкой.
А мне после испытательного срока подняли зарплату до ста пяти. На втором месяце работы я заменила окна. Поставила пластиковые, двухкамерные, тёплые. И Мария впервые за четыре зимы ни разу серьёзно не заболела.
В квартире стало тихо. Но это уже не прежняя тишина — не тяжёлая пауза между упрёками, не короткая передышка перед очередным «если бы не ты». Теперь тишина другая. Ровная. Спокойная. Живая.
Иногда я всё же думаю: а если бы это был не «ТехноПроект»? Если бы я выбрала другую фирму, подальше от его старой обиды, он бы остался? Мы бы продолжили тянуть всё это дальше?
А потом вспоминаю: семь лет. Четыре отказа. Триста восемьдесят тысяч. Двадцать тысяч из двадцати восьми — каждый месяц на протяжении четырёх месяцев, пока я закрывала его долг. И каждый вечер одно и то же: «Если бы не ты».
Так я действительно перегнула, устроившись именно туда? Или он сам семь лет подряд искал виноватых везде, кроме себя?