Она опустила шторы, отгородившись от света и шума, и с настоящим облегчением сняла с себя платье. Переодевшись в мягкую пижаму, Наталья забралась под одеяло, вставила в уши силиконовые беруши и почти сразу провалилась в тяжелый, спасительный сон. То, что происходило за тонкими стенами квартиры, больше не имело к ней никакого отношения.
Проснулась она без двадцати семь — организм, привыкший к будильнику, сработал сам. За окном медленно серел хмурый ноябрьский рассвет. В квартире стояла такая тишина, будто здесь давно никто не жил. Только из маленькой комнаты доносился низкий, утробный храп: на раскладном диванчике спал Роман. Гости, видимо, исчезли еще затемно, успев уехать первой электричкой, примерно около пяти утра.
Наталья набросила теплый махровый халат, сунула ноги в домашние тапочки и почти беззвучно вышла в коридор. Воздух в квартире был тяжелый, затхлый, густо пропитанный запахами перегара, прокисшего компота, остывшего сала и старого табачного дыма. Кто-то из родни явно всю ночь бегал курить на балкон, а пластиковую дверь за собой закрывал кое-как.
Она заглянула в гостиную и на мгновение остановилась. Комната выглядела так, словно по ней прошелся небольшой, но очень решительный отряд мародеров. На столе громоздились тарелки с объедками, салфетки, крошки, обглоданные куски хлеба. Арбузные корки — Роман зачем-то притащил этот арбуз с рынка не в сезон — валялись прямо на паркете возле батареи. На светлой обивке дивана расплылось темное липкое пятно, происхождение которого Наталья даже не захотела выяснять.
Но кухня оказалась куда страшнее.
На пороге она остановилась, скрестила руки на груди и молча осмотрела памятник вчерашнему мужскому размаху, щедрости и «семейному гостеприимству». Раковина была не просто забита — в ней выросла настоящая гора грязной посуды, верхушка которой почти подпирала кран. Жирные тарелки после мяса лежали вперемешку с бокалами, на стенках которых успели засохнуть липкие следы сладкого ликера. Огромная чугунная гусятница с намертво пригоревшим луковым соусом сиротливо стояла на плите, усыпанная пеплом и хлебными крошками. Под столом блестели потеки разлитого соуса, а мусорное ведро было переполнено до такой степени, что пустые банки из-под майонеза и консервов выкатились прямо на середину кухни.
И все же внутри у Натальи ничего не дрогнуло.
Ни привычного укола жалости к дому, ни женского «надо срочно убрать», ни раздраженного вздоха — ничего. Вместо этого появилось странное, почти опьяняющее ощущение полной внутренней свободы. Будто с нее наконец сняли невидимый фартук, который она годами носила, не замечая.
Осторожно, стараясь не задеть ни одной жирной тарелки, Наталья дотянулась до сушилки и вынула единственную чистую кружку, затерявшуюся в дальнем углу. Налила в электрический чайник свежей воды, дождалась, пока тот вскипит, насыпала ложку растворимого кофе и добавила немного молока из маленькой запечатанной упаковки. Первый глоток обжег горло приятной горечью.
С этой кружкой она спокойно вернулась в спальню. Открыла шкаф, достала любимый песочный шерстяной свитер, прямые темно-синие джинсы и удобные кожаные ботинки на толстой подошве. Потом неторопливо накрасилась, уложила волосы феном, взяла небольшую сумку, ключи и свое любимое кашемировое пальто.
В половине девятого входная дверь тихо щелкнула замком. Наталья спустилась по лестнице, вышла в прохладное утро и направилась к трамвайной остановке. На это воскресенье у нее были совершенно другие планы: неспешный завтрак в уютной кофейне в центре Киева, поход в художественный музей, куда она собиралась уже полгода, и сеанс массажа лица, на который она записалась по дороге — прямо из вагона трамвая.
Роман разлепил глаза только ближе к полудню. Голова гудела так, будто всю ночь по ней били чугунным колоколом, во рту пересохло до боли, а поясница ныла от старых пружин раскладного дивана. Несколько минут он лежал неподвижно, пытаясь собрать воедино обрывки вчерашнего вечера. В памяти всплывали отдельные картинки: мать нахваливала мясо, Юлия с удовольствием ела торт, они с Сергеем пели под гитару старые песни из молодости.
В общем, вечер удался. Душевно. По-семейному. Как у нормальных людей.
— Наталья, — прохрипел он, облизывая потрескавшиеся губы. — Наташ, принеси минералки, а? Я сейчас помру, сушняк страшный.
Никто не ответил.
Тишина в квартире показалась ему не просто странной — тревожной.
Роман с усилием приподнял голову, потом сел, опустил ноги на пол и, пошатываясь, побрел в сторону кухни. Он был почти уверен, что сейчас увидит жену за привычным утренним делом. Обычно к этому времени в доме уже пахло горячими тостами, на плите бодро шумел чайник, а все следы вчерашнего застолья исчезали благодаря ее быстрым, ловким рукам.
Он толкнул кухонную дверь и застыл, ослепленный дневным светом.
Ничего не изменилось. Вообще ничего.
Та же гора засаленных тарелок. Те же объедки. Та же гусятница с присохшей свининой и почерневшим луком. Тот же липкий пол, к которому тут же противно прилипли его босые пятки. Только на единственном свободном участке кухонного стола лежала аккуратная белая записка, прижатая солонкой.
Роман подошел ближе, морщась от головной боли, взял листок и прищурился. Ровный, аккуратный почерк жены сообщил ему следующее:
«Завтракаю в городе. Вернусь поздно вечером. Не забудь залить гусятницу горячей водой, иначе потом не отдерешь пригоревшее. Хорошего дня, дорогой шеф-повар».
Похмельная муть в голове испарилась мгновенно. Ее место заняло горячее, почти паническое возмущение. Роман схватил телефон, валявшийся на подоконнике, и торопливо набрал номер жены. Она ответила после четвертого гудка. На том конце звучала негромкая инструментальная музыка, а где-то рядом нежно звякали фарфоровые чашки.
— Наталья, ты где вообще ходишь?! — рявкнул он в трубку, на секунду забыв даже о раскалывающейся голове. — Ты видела, что у нас на кухне?! Тут будто табор прошел и ночевать остался! Ты нормальная женщина или как? Как можно было оставить дом в таком свинарнике и спокойно уйти?!
— Доброе утро, Роман, — ровно ответила Наталья, и в ее голосе не было ни малейшей вины. — Да, я отлично представляю, что там происходит. Именно поэтому сейчас сижу в кондитерской на Крещатике и ем теплый миндальный круассан. Кстати, кофе здесь замечательный.
— Ты сейчас издеваешься, да?! — голос мужа сорвался почти на визг. — Я тут после вчерашнего еле живой, у меня руки трясутся, в горле пустыня, а ты круассаны жуешь?! Немедленно возвращайся домой и убирай этот кошмар! Мама вчера все правильно сказала: ты совсем распоясалась, для семьи уже и пальцем пошевелить не хочешь!
— Тебе напомнить, о чем мы вчера договорились? — спросила Наталья таким холодным тоном, что Роман невольно осекся.