— «Ты и пальцем не пошевелишь, Наталья. Я сам всё устрою, сам стол накрою, сам со всем разберусь». Это ведь ты вчера говорил, Роман? Или похмелье у тебя не только голову раскалывает, но и память начисто вымело? Праздник для своей мамы и сестры ты затеял, роль радушного хозяина тоже тебе досталась. А теперь я должна после вас выгребать горы тарелок? Нет, дорогой. Я свою часть выполнила: не мешала и не вмешивалась. Теперь настал твой черёд держать слово, как взрослому мужчине.
— Да какая там просто посуда, Наталья! — он мгновенно сбавил тон, и злость в голосе сменилась почти жалобным поскуливанием. — Тут тарелок будто после банкета на целую роту! Я не знаю, как это отмывать. Там сковородка вся в жире, он же никогда не отойдёт! Ну помоги хоть чуть-чуть. Вернись, пожалуйста, мы вдвоём быстренько всё раскидаем, за полчасика управимся.
— Под раковиной лежит жёлтая губка, рядом средство для посуды, флакон почти полный, — ровно и обстоятельно произнесла Наталья, будто объясняла простейшую задачу ребёнку. — Начни со стаканов, пока они окончательно не покрылись жирной плёнкой. Воду включай погорячее. И пол не забудь вымыть: к нему тапочки липнут. До вечера, Роман. Телефон я выключаю, у меня сейчас начинаются спа-процедуры.
В ответ он услышал только короткие гудки.
Роман медленно опустил руку со смартфоном и уставился на кухонный хаос. Перед ним высилась гора грязных тарелок, мисок, бокалов и кастрюль, словно немой укор его вчерашнему великодушию. В голове глухо бухало, к горлу подкатывала тошнота, а мысль о том, что всё воскресенье придётся провести с губкой и моющим средством, казалась не уборкой, а какой-то изощрённой карой.
Он открыл кран, схватил первую попавшуюся тарелку из-под свинины и сунул её под струю. Вода оказалась холодной и только размазала по фарфору белёсый застывший жир. Тарелка стала липкой, скользкой и до отвращения неприятной на ощупь.
— Да пропади оно всё пропадом вместе с вашим мясом, — зло пробормотал он, отдёргивая руку.
Сначала Роман решил, что справляться в одиночку вовсе не обязан. Он набрал сестру, рассчитывая разжалобить Юлию своим тяжёлым состоянием и выманить её на помощь. Но стоило ему упомянуть уборку, как её голос сразу стал сухим и деловым. Юлия сообщила, что они с Сергеем уже почти добрались до дачи, у них там полно своих дел, и в семейные разборки брата с женой она вмешиваться не собирается. На мать он тоже попытался позвонить, но та трубку не взяла. Видимо, после вчерашнего обильного застолья спокойно отсыпалась и не желала слышать о последствиях.
Стало окончательно ясно: спасателей не будет.
Следующие пять часов превратились для Романа в личный филиал ада. Он нашёл резиновые перчатки, натянул их с трудом — они оказались маловаты и неприятно сдавили пальцы. Потом щедро налил в раковину едкого геля и принялся за работу. От горячей воды лицо быстро покрылось испариной, пар поднимался вверх, смешиваясь с запахом вчерашней еды, жира и кислого алкоголя. От этого мутило ещё сильнее.
Первым пострадал тонкий хрустальный бокал из бабушкиного сервиза. Его скользкая ножка вывернулась из намыленной перчатки, и бокал с сухим звоном разлетелся прямо в раковине. Один осколок оцарапал Роману запястье. Пришлось закрывать воду, вылавливать стекло, ругаться сквозь зубы и прижимать к порезу бумажное полотенце.
Потом наглухо забился слив. В него провалились куски лука, остатки хрящей и прочий мусор, который вчерашние гости щедро сгребали в тарелки. Роману пришлось залезать под раковину, раскручивать зловонный пластиковый сифон и руками вычищать из него серую склизкую массу в тазик. От запаха его едва не вывернуло. Он стоял на коленях, дышал этой гниловатой вонью и мысленно проклинал минуту, когда ему взбрела в голову блестящая идея удивить родню мясным пиршеством.
С гусятницей он бился дольше всего. Почерневший нагар не брали ни средство, ни кипяток, ни металлическая щётка. Щётка только мерзко скрежетала по дну, и этот звук будто отдавался болью прямо в зубах. Спина затекла, поясница ныла так, словно её подожгли изнутри, ноги дрожали от долгого стояния у мойки. Под перчатками ладони сопрели, побелели и сморщились, став похожими на руки глубокого старика.
Когда последняя тарелка наконец была вымыта и кое-как пристроена на сушилку, оказалось, что самое неприятное ещё впереди. Нужно было разбирать стол и мыть полы.
Роман, тяжело сопя, ползал на четвереньках под столом в гостиной и оттирал засохшие пятна соуса. Тряпка уже через несколько минут стала чёрной, липкой и отвратительной. Он собрал три огромных пакета мусора. Потом пять раз спускался с пятого этажа к контейнерам во дворе, потому что лифт, будто назло, отключили на профилактику. Каждый подъём обратно давался всё тяжелее: ноги гудели, колени подкашивались, дыхание сбивалось.
К шести вечера всё было закончено.
Квартира действительно сияла. Но это был не тот тёплый, домашний порядок, который Наталья умела навести за пару часов спокойно и без показной суеты. Теперь вокруг царила выстраданная, резкая стерильность, пропитанная запахом хлорки, лимонного средства и усталости. Будто не жилую квартиру убрали, а больничную палату перед проверкой.
Сам Роман сидел посреди кухни на табуретке. На нём были мокрые спортивные штаны, волосы торчали в разные стороны, глаза покраснели и воспалились. Ладони, несмотря на перчатки, всё равно пахли кислым жиром и чистящим порошком. Плечи бессильно опустились. У него не осталось сил даже на то, чтобы налить себе воды.
Ровно в семь в прихожей тихо щёлкнул замок.
Наталья вошла легко, почти пружинисто. Вместе с ней в квартиру будто проникли прохладный уличный воздух, тонкий аромат дорогих духов и какое-то непоколебимое спокойствие. Она сняла пальто, аккуратно повесила его на плечики, переобулась в мягкие тапочки и прошла на кухню.
Её взгляд скользнул по чистым столешницам, пустой раковине, сверкающей металлическим блеском, по аккуратно разложенным на батарее тряпкам и, наконец, остановился на муже, неподвижно сидевшем на табуретке.
— Ну вот, видишь, — сказала она мягко, без насмешки и без злорадства, открывая шкафчик и доставая чистую сухую чашку. — А ты переживал. Оказывается, ты вполне взрослый и самостоятельный мужчина. И даже способен отвечать за собственные широкие жесты.
Роман поднял на неё тяжёлый измученный взгляд. От вчерашней самоуверенности в нём не осталось ни следа.
— Я больше никогда, — сипло выдавил он сорванным голосом, глядя на свои красные распухшие пальцы, — никого сюда не позову. Вообще никого. Даже на чай с сушками.
Наталья едва заметно улыбнулась уголком губ, налила себе из термоса травяной чай и спокойно опустилась на стул напротив.
— Запомнила, дорогой. Считай, что поймала тебя на слове. А то у твоей мамы через месяц юбилей, и она вчера как раз намекала, что ресторан сейчас слишком дорогое удовольствие.