— Только себя не казни, — уговаривала она, сжимая пальцы дочери. — Сделаем пластику, найдём лучших специалистов, всё постепенно исправится.
— Не нужно, мам, — тихо ответила Ольга. — Пусть так и будет. Как знак.
— Какой ещё знак? О чём ты?
— Если бы я тогда не начала этот разговор, если бы не полезла выяснять отношения, ничего бы не произошло.
Именно тогда мать, всегда мягкая и осторожная, впервые сорвалась и заговорила с ней резко:
— Не смей брать это на себя. Андрей был взрослым мужчиной и сам отвечал за то, что делает. Он обязан был пристегнуться.
С Андреем попрощались в те дни, когда Ольга ещё оставалась в больничной палате. Вернувшись домой, она словно вошла не в квартиру, а в застывшее воспоминание. Всё вокруг цепляло за живое: чемодан, так и оставшийся у стены, чашка на привычном месте, его куртка, висевшая в шкафу. Только там, за закрытой дверью, Ольга наконец позволила себе разрыдаться. Слёзы попадали на повреждённую кожу, щипали, обжигали, но остановиться она уже не могла.
Чтобы не провалиться окончательно в пустоту, ей нужно было снова за что-то держаться. Единственным спасением казалась работа. Ольга пришла в клинику, где прежде работала врачом.
Главный врач, Виктор Михайлович, встретил её с видимой теплотой, хотя в его взгляде чувствовалась неловкость.
— Ольга Дмитриевна, я очень рад вас видеть. Правда рад, — сказал он, подбирая слова. — Но вы должны понять и меня. За время вашего отсутствия мы вынуждены были взять другого специалиста на вашу ставку. Просто убрать человека я не могу.
— Виктор Михайлович, не волнуйтесь, — спокойно произнесла она. — Я пока и сама не уверена, что выдержу прежний объём работы. Может, у вас есть место медсестры?
Она говорила ровно и держалась так, чтобы собеседник как можно меньше смотрел на изуродованную сторону лица.
Главный врач заметно оживился.
— Вот это, признаться, было бы очень кстати. С сестринским персоналом у нас постоянная нехватка. Если вы не против, оформляйтесь в реанимацию. Там ваши знания бесценны. Да и коллектив вас помнит.
В отделении Ольгу встретили по-настоящему тепло. Все уже знали, что ей пришлось пережить, и каждый старался вести себя бережно: не пялиться, не задавать лишних вопросов, не показывать жалость слишком явно. Шрамы не мешали ей работать. Она снова делала то, что умела лучше многих: наблюдала за пациентами, помогала врачам, подмечала малейшие перемены в состоянии больных, которые другой человек мог бы пропустить.
Прошло три месяца. Прежний заведующий пошёл на повышение, а его место занял Константин Олегович Грач, ранее руководивший небольшой клиникой в провинции. В коридорах шептались, что с прошлого места он ушёл вовсе не по доброй воле, но чья-то крепкая рука в министерстве помогла ему удобно устроиться на новой должности.
Грачу было сорок пять. Едва появившись в отделении, он дал понять: теперь здесь всё будет происходить только так, как решит он. Лечебная работа интересовала его мало. Зато он обожал бесконечные планёрки, придирки к формальностям и громкие выговоры. Неправильно заполненная строка в журнале, лишняя чашка на сестринском посту, не так лежащая папка — всё могло стать поводом для скандала. Он с упоением изображал кипучую деятельность и, кажется, искренне наслаждался собственной значимостью.
К больным заведующий заходил нечасто и задерживался у них на считанные минуты. Останавливался возле койки, бросал дежурный вопрос:
— Ну что, как себя чувствуем, голубчик?
Ответ его, как правило, не интересовал.
— Ничего, поправляйтесь, поправляйтесь, — произносил он и сразу шёл дальше, будто одним своим появлением уже выполнил всё необходимое.
Подчинённых Грач тоже не стремился узнавать. Поэтому довольно долго он попросту не обращал внимания на одну из медсестёр своего отделения. Но однажды во время обхода столкнулся с Ольгой у самой двери палаты и замер.
На его лице мелькнуло сначала изумление, а потом плохо скрываемая брезгливость.
— Кто её сюда поставил? — громко спросил он, обращаясь будто ко всем сразу. — Это реанимационное отделение, а не место для подобных зрелищ. Представьте, что чувствует пациент, когда приходит в себя, открывает глаза и видит перед собой такое лицо. Мы здесь людей к жизни возвращаем, а не доводим их до ужаса.
Коридор мгновенно притих.
— Чтобы больше я вас в своём отделении не видел, — жёстко продолжил Грач. — Хотите оставаться в клинике — идите в патологоанатомический блок. Там ваш внешний вид никого не смутит.
Коллеги смотрели на Ольгу с болью и сочувствием, но ни один не решился вступиться. Все понимали: одно распоряжение Грача — и человек останется без работы.
Ольга дослушала его молча. Не стала оправдываться, не опустила глаз, не попросила пощады. Она спокойно сняла с крючка халат, собрала свои вещи и спустилась на цокольный этаж, где находился патологоанатомический блок.
Там царила совсем другая жизнь. Вернее, почти полное отсутствие суеты. Никто не бежал по коридорам, аппараты не пищали, не раздавались тревожные звонки, не стучали торопливые шаги. Только ровно и глухо работали холодильные установки. Патологоанатом Степан ворчал себе под нос, занимаясь своими молчаливыми пациентами, и ему было совершенно всё равно, какое лицо у человека, подающего инструменты или заполняющего бумаги. Неожиданно для самой Ольги именно это место оказалось самым спокойным уголком всей клиники.
Тем временем в другом конце города Дмитрий Сергеевич забирал автомобиль из автосервиса.
— Готово, можете проверять, — самодовольно сообщил механик, вытирая руки грязной ветошью. — Тормозной шланг поменяли, колодки поставили новые. Сделал всё как для себя.
Дмитрий Сергеевич отсчитал деньги и протянул мастеру. Он не подозревал, что в мастерскую, которой доверял уже много лет, недавно приняли недобросовестного работника. Тот кочевал из одного сервиса в другой, оставляя после себя испорченные машины и дурные отзывы клиентов. Хозяин взял его из-за нехватки людей и даже не догадывался, что новый механик ставит старые детали вместо новых, а хорошие запчасти продаёт на стороне.
Едва отъехав от сервиса, Дмитрий Сергеевич набрал сына.
— Максим, я скоро подъеду. Только что выехал из мастерской. С тормозами были серьёзные неполадки, но теперь, сказали, всё в порядке.
— Хорошо, пап. Только не гони, пожалуйста, — ответил сын. — На дорогах скользко. Мы с Егором подождём тебя в ресторане.
Дмитрий Сергеевич был человеком деловым, собранным и привыкшим выполнять обещания. Сегодня он ехал на день рождения внука. Егору исполнилось двадцать, и он решил сначала отметить праздник в узком семейном кругу, в небольшом уютном ресторане, а потом уже встретиться с друзьями.
— Посидим с родными, а после я к ребятам поеду, чтобы никого не обидеть, — рассудил именинник.
Днём была оттепель, но к вечеру ударил морозец. Асфальт покрылся тонкой ледяной плёнкой — красивой, блестящей, почти стеклянной и оттого особенно коварной. На мосту через замёрзшую реку с утра велись дорожные работы, но предупреждающие знаки, как это нередко бывает, поставить забыли. Водители, подъезжавшие к мосту, успевали притормозить, разворачивались и уезжали обратно.
Дмитрий Сергеевич о работах ничего не знал. Он выехал к мосту на скорости, а технику и людей заметил только тогда, когда расстояние уже стало опасно маленьким. Чтобы машину не занесло, он плавно нажал на тормоз. Педаль ушла вниз до самого пола, но автомобиль даже не начал сбавлять ход.
В тот же миг Дмитрий Сергеевич понял: времени почти не осталось. Чтобы не врезаться в рабочих, он резко выкрутил руль в сторону. Машина с грохотом проломила мостовое ограждение и сорвалась вниз. Под её тяжестью лёд треснул, разошёлся, и автомобиль на глазах у оцепеневших людей ушёл под воду.
Дмитрий Сергеевич не относился к тем, кто в минуту опасности теряет самообладание. Иначе он никогда не стал бы тем, кем был, — человеком, привыкшим управлять обстоятельствами, а не покорно подчиняться им. Он успел отстегнуть ремень безопасности и схватить аварийный молоток.