— Я теперь стараюсь вообще не вступать с ним в разговоры, — Полина медленно провела ложечкой по стенке чашки. — Пусть забирает, что считает нужным. Лишь бы уже поскорее вывез свои коробки и освободил квартиру.
Отец молча выслушал ее, потом тяжело, с усталой досадой вздохнул. Он поднялся из-за стола, подошел к старому серванту, который стоял у стены еще с Полининого детства, и выдвинул нижний ящик. Оттуда он достал объемную кожаную папку, потрепанную по углам, но аккуратно застегнутую. Вернувшись на свое место, Сергей расстегнул молнию и вынул плотный лист с нотариальными печатями. Бумага легла на стол прямо перед дочерью.
— Срок, до которого он обязан был вернуть долг, закончился еще на прошлой неделе, доченька, — произнес отец низким, твердым голосом и постучал пальцем по документу. — Три года я терпел. Не вмешивался в вашу жизнь, не лез с напоминаниями, не требовал ни процентов, ни отчетов, пока вы были семьей. Но если он решил уйти, да еще устраивает этот позорный дележ каждой вилки и тарелки, то прощать ему миллион гривен я не собираюсь.
Мать Полины, стоявшая у раковины и вытиравшая уже чистые тарелки полотенцем, коротко кивнула. Губы ее были сжаты в тонкую линию.
— Все верно, Сергей, — сухо сказала она. — Нечего отдавать ему наши пенсионные сбережения просто так. Мы эти деньги не на дороге подобрали, а годами откладывали и зарабатывали своим трудом. Он за наш счет матери машину купил, а теперь какую-то молоденькую по кафе водит. Пусть отвечает как положено, по закону.
Полина смотрела на расписку. Внизу страницы виднелась знакомая размашистая подпись Артёма, та самая небрежная закорючка, которую она столько раз видела на квитанциях и договорах. И впервые за последние месяцы вместо привычной боли и бессилия внутри у нее появилось ровное, теплое чувство: справедливость, кажется, все-таки не прошла мимо.
— Пап, он же наверняка начнет выкручиваться, — осторожно сказала она. — Скажет, что деньги брались на семейные нужды, и попытается повесить половину долга на меня при разводе. Ты же знаешь Артёма: он умеет перевернуть любую ситуацию так, будто все вокруг ему должны.
Сергей чуть усмехнулся и покачал головой. Затем аккуратно убрал расписку обратно в папку.
— Я об этом подумал заранее, — ответил он спокойно. — Вчера встречался со своим давним знакомым. Он много лет ведет гражданские дела, адвокат опытный. Я показал ему все документы. Он сказал, что нотариус тогда оформил расписку безукоризненно. Там черным по белому указано: деньги переданы лично гражданину Артёму для ведения его индивидуальной коммерческой деятельности. Твоей подписи там нет. Созаемщиком ты не выступала, согласия не давала. А автомобиль, купленный на оставшиеся средства, он оформил на свою мать, значит, в семейный бюджет эти деньги не попали. По словам адвоката, позиция у нас железная. Ни один суд не признает этот долг вашим общим обязательством. Это его личная ответственность.
— И что дальше? — тихо спросила Полина.
Вопрос прозвучал почти шепотом, но вместе с ним будто ослаб тугой узел, который последние недели давил ей на грудь.
— Дальше все просто, — Сергей вынул из папки белый плотный конверт. — Мы подготовили официальную досудебную претензию. В ней требуем вернуть всю сумму долга и проценты за пользование чужими средствами. Завтра он окончательно выезжает, верно? Вот перед тем, как он переступит порог с последней коробкой своих драгоценных ложек, ты передашь ему этот конверт под подпись. Откажется расписываться — ничего страшного. В понедельник я отправлю документы заказным письмом с уведомлением о вручении, а затем сразу подам иск в районный суд.
Полина взяла конверт. Бумаги внутри почти ничего не весили, но в этот момент он казался ей тяжелее всех коробок, которые Артём всю неделю с таким усердием набивал чужими кастрюлями, инструментами и постельным бельем. Она поблагодарила родителей, допила остывший чай и поехала домой уже не с прежней пустотой, а с неожиданным спокойствием.
На следующий день квартира выглядела так, будто через нее прошел небольшой ураган. На полу липли к носкам обрывки скотча, в углах валялись мятые газеты, возле двери громоздились пустые пакеты. Артём заказал грузовой фургон и нанял двоих грузчиков. С самого утра они таскали на лестничную площадку коробки, мешки с одеждой, разобранные полки, технику и прочий скарб, который он успел объявить своим.
Сам Артём стоял посреди коридора с тем самым листком из тетради, где была расписана каждая «позиция». Он руководил процессом с видом полководца, а после каждой вынесенной вещи с особым удовольствием вычеркивал строку ручкой.
Выглядел он на удивление бодро. На нем были свежие джинсы, новая куртка, волосы аккуратно уложены, а по лицу то и дело скользила самодовольная улыбка человека, уверенного в собственной блестящей победе. Похоже, Артём искренне считал, что провел бывшую жену, забрав из квартиры максимум возможного и не оставив ей ничего по-настоящему ценного.
Полина сидела на подоконнике в почти опустевшей гостиной и пила кофе из пластикового стаканчика. Она молча наблюдала, как грузчики снуют туда-сюда, как Артём суетится, как хлопает входная дверь. В кармане ее домашнего кардигана лежал тот самый белый конверт.
— Так, мужчины, это последняя коробка с книгами, — громко объявил Артём, заглянув в свой список. — Несите вниз и грузите в машину.
Он проводил грузчиков взглядом до лифта, дождался, пока двери закроются, и вернулся в прихожую. Затем демонстративно стряхнул с рукава несуществующую пылинку и посмотрел на Полину с легкой, почти театральной жалостью.
— Ну вот и все, Полина, — произнес он с напускным благородством, делая шаг в сторону гостиной. — Я забрал только свое, на чужое никогда не претендовал. Надеюсь, наш брак все-таки чему-нибудь тебя научит, и ты наконец перестанешь быть такой безвольной.