— Я ненавижу твою мать. Слышишь? Ненавижу, — Дмитрий почти сорвался на крик, вцепившись пальцами в руль так, будто хотел его раздавить.
Валерия смотрела на него и не могла поверить, что эти слова произносит её муж. Да, она давно понимала: к Галине Павловне он тепла не испытывает. Но одно дело — холодность, короткие ответы, нежелание подниматься в квартиру. И совсем другое — такая злость, голая, давняя, будто все эти годы она только ждала случая вырваться наружу.
— Я даже видеть её не могу, — продолжал он, уже не сдерживаясь. — Я поэтому и остаюсь в машине, когда ты к ней заходишь. Потому что меня выворачивает от одной мысли, что я окажусь с ней в одной комнате!
Ещё полчаса назад всё начиналось совсем иначе. Машина неторопливо катила по улице, знакомой Валерии с детства: мимо одинаковых серых пятиэтажек, мимо тополей, которые когда-то казались ей великанами, а теперь выглядели жалкими, редкими и уставшими, словно состарились вместе со всем районом. Валерия смотрела через стекло на подъезды, лавочки, потрескавшийся асфальт и чувствовала, как под рёбрами снова собирается тяжёлый ком. Несколько недель она гнала от себя этот разговор, откладывала, надеялась, что как-нибудь обойдётся. Но сегодня решила: хватит. Надо сказать прямо. Не полунамёками, не усталыми вздохами, не осторожными фразами вроде «может, когда-нибудь», а по-человечески, открыто.
Она украдкой взглянула на Дмитрия. После каждого визита к её матери он становился именно таким — замкнутым, каменным, будто рядом с ней в машине сидел не муж, а чужой человек. За последние годы он ни разу не поднялся к Галине Павловне в квартиру. Подвозил Валерию до подъезда, останавливался, доставал телефон и сухо бросал:
— Я здесь подожду.
Однажды вышло ещё хуже. Галина Павловна сама спустилась во двор, увидела его автомобиль и направилась к ним. Дмитрий, заметив её, даже не попытался поздороваться — просто завёл двигатель и уехал, оставив Валерию одну возле подъезда. Потом ей пришлось почти полчаса объяснять матери, почему зять так внезапно исчез, и сочинять про какую-то срочную рабочую встречу.
Валерия тогда промолчала. Как молчала много раз до этого. Но теперь молчать было нельзя.
Она сглотнула, повернулась к мужу и осторожно произнесла:
— Дмитрий, мне нужно поговорить с тобой о маме.
Он никак не ответил. Только пальцы на руле сжались сильнее.
— Ей хуже, — продолжила Валерия, стараясь говорить спокойно. — Ты ведь сам понимаешь. Врач сказал, что это только начало, а дальше будет… — она запнулась, подыскивая слова, которые не звучали бы так страшно, — дальше станет тяжелее. Она забывает слова, путает дни недели. Вчера спросила у меня, какой сейчас год. Понимаешь? Она не смогла вспомнить год.
Дмитрий по-прежнему молчал. Это молчание давило сильнее, чем любой ответ. Валерия чувствовала, что каждое следующее слово даётся ей с трудом, будто она ступает по тонкому льду и слышит под ногами треск.
— У нас трёхкомнатная квартира, — сказала она. — И есть комната, которую мы почти не используем. Там сейчас коробки, старые вещи, всякий хлам. Но её можно освободить. Поставить кровать, шкаф… Я понимаю, что это сложно. Я понимаю, что у вас с ней отношения… не самые простые. Но она моя мама. Я не могу оставить её одну в таком состоянии. Я думала, может быть, мы смогли бы…
— Нет.
Короткое слово будто ударило по салону. Валерия замолчала, хотя заранее боялась именно этого ответа.
— Что значит «нет»? — тихо переспросила она, уже понимая, что разговор рушится.
— То и значит. Нет. И точка, — Дмитрий произнёс это резко, с таким холодным раздражением, словно объяснял очевидное глупому ребёнку. — Она никогда не переедет к нам.
— Дима, пожалуйста, выслушай…
— Нет, это ты меня выслушай! — он резко выкрутил руль и прижал машину к обочине. Автомобиль дёрнулся, Валерия плечом ударилась о дверь. Дмитрий развернулся к ней всем телом. Лицо у него налилось красным, в глазах стояла злость. — Сколько можно возвращаться к одному и тому же? Ты думаешь, я не понимаю, к чему ты ведёшь? Думаешь, не замечаю, как ты кругами ходишь, вздыхаешь, подбираешь момент, намекаешь? Я не слепой!
— Я не хотела…
— Молчи! — перебил он почти криком. — Просто молчи и слушай!
И тогда прозвучали те слова о ненависти, от которых у Валерии внутри всё похолодело.
Она несколько секунд не могла произнести ни звука. Перед ней сидел человек, с которым она прожила годы, растила сына, строила дом, делила будни. И вдруг этот человек говорил о её больной матери так, будто та была его заклятым врагом.
— Она ничего тебе сейчас не делает, — наконец выдавила Валерия. — Она просто пожилая женщина, которая…
— Пожилая женщина? — Дмитрий взорвался так, что она вздрогнула. — Ты вообще помнишь, как мы с тобой познакомились? Помнишь, как она меня гнала? Как заявляла, что я никто, пустое место, бездарь? Как говорила, что я тебе не ровня и тебя не заслуживаю? Она мне это в лицо бросала! Или тебе удобно делать вид, будто ничего не было?
— Это было очень давно…
— Мне всё равно, сколько лет прошло! — он ударил ладонью по рулю. — Слышишь? Всё равно! Я не забыл и не собираюсь забывать. Она меня унижала, травила, лезла между нами, делала всё, чтобы ты меня бросила. А теперь ты предлагаешь мне жить с ней под одной крышей? Каждый день видеть эту женщину? Ты в своём уме?
— Она больна! — Валерия тоже сорвалась, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — У неё Альцгеймер, Дмитрий! Она может не помнить, что было вчера. Она уже многое не помнит!
— Зато я помню! — рявкнул он. — Я всё прекрасно помню. И жить с ней в одной квартире не буду. Никогда. Поняла? Никогда!
Он замолчал, тяжело дыша, будто только что пробежал несколько кварталов. Валерия отвернулась к окну. По тротуару шли люди, женщина катила коляску, дети с рюкзаками бежали куда-то, смеясь и толкаясь. Обычный день, обычная жизнь. А у неё внутри словно что-то оборвалось и упало в пустоту.
— И что мне теперь делать? — спросила она почти шёпотом. — Скажи, Дмитрий. Что? Оставить её одну? Она уже не справляется.
— Найми сиделку, — бросил он и снова завёл двигатель.
— Для сиделки нужны деньги. У нас таких денег нет.
— Тогда ищи пансионат.
— Пансионат стоит очень дорого, ты сам это знаешь.
— Значит, отдавай её в государственное учреждение! — он снова повысил голос. — Есть интернаты, соцслужбы, какие-то программы, работники по уходу. Пусть они этим занимаются. Почему мы должны разрушать свою жизнь из-за того, что твоя мать потеряла рассудок?
— Она не потеряла рассудок! — Валерия резко повернулась к нему. — Это болезнь. Болезнь, понимаешь? Не прихоть, не вредность, не наказание!
— Мне плевать, как ты это называешь! — Дмитрий резко тронулся с места, и её отбросило на спинку сиденья. — Я не позволю затащить её в наш дом. Там живём мы, наш сын, и твоей матери там не будет. Разговор окончен.
Дальше они ехали в полной тишине. Валерия смотрела на мелькающие за окном дома и пыталась удержаться, чтобы не расплакаться. Она знала, что Дмитрий будет против. Готовилась к сопротивлению, к спорам, к тяжёлым доводам. Но не к такой ненависти. Ей казалось, что можно будет объяснить, уговорить, найти подход — не сразу, постепенно, мягкостью, терпением. Теперь стало ясно: уговорить его не получится. Ни сегодня, ни потом.
Когда машина остановилась у их дома, Дмитрий первым вышел, с силой хлопнул дверцей и пошёл к подъезду, даже не обернувшись. Валерия осталась сидеть в салоне. Она смотрела ему вслед и не могла понять, как они вообще дошли до этой точки. В какой момент их семья оказалась разделена такой стеной?
Вечером шестилетний Матвей носился по коридору с игрушечной машинкой, громко что-то выкрикивал, смеялся, падал на колени и снова вскакивал. Дмитрий сидел в комнате, уткнувшись в телефон, будто дневного разговора не было вовсе. Валерия стояла у плиты, мешала ужин и думала. Мысли лежали внутри тяжёлыми камнями.
Может быть, мама ещё какое-то время справится сама? Врач ведь говорил, что болезнь пока находится в самой начальной стадии.