— Я сказала, что не имею права её бросить, — тихо ответила Валерия. — Что мама больна. Что без помощи она уже не справляется.
— И Дмитрий на это?
— Сказал, что это моя забота. Что я сама должна разбираться.
Наталья криво усмехнулась. В этой усмешке не было ни сочувствия, ни мягкости — только раздражение и злость.
— Валерия, ты себя слышишь? — резко спросила она.
— В каком смысле? — Валерия растерялась.
— В самом прямом. Ты сейчас всерьёз сидишь передо мной и мучаешься, как бы всем угодить: и мужу, и матери? Ты понимаешь, что вообще происходит?
— Наталья…
— Нет, теперь ты меня выслушай, — Наталья наклонилась через стол, словно хотела вбить каждое слово ей в голову. — Это твоя мать. Понимаешь? Мать. Она тебя родила, подняла, не спала ночами, когда ты температурила, возилась с тобой маленькой, терпела капризы, отдавала тебе всё, что могла. А теперь она заболела. Ей страшно, она слабеет, путается, нуждается в тебе. И что делает твой муж? Кричит, что ненавидит её. Сидит в машине, лишь бы не заходить к ней в квартиру. Заявляет, что она якобы испортила ему жизнь. Да кто он вообще такой, чтобы так говорить?
— Всё не так просто…
— Просто! — Наталья хлопнула ладонью по столу так, что чашка подпрыгнула. — Очень просто. Мужчина, который позволяет себе такое в адрес твоей матери, не заслуживает, чтобы ты за него держалась. Слышишь? Ты должна была развернуться и уйти. Забрать ребёнка и переехать к маме. Быть рядом, ухаживать за ней, помогать ей каждый день. Это твой долг. Ты ей обязана. Она тебе жизнь дала, а ты теперь сидишь и рассуждаешь, как бы от этой обязанности не захлебнуться?
— Я не пытаюсь сбежать от неё, — слабо возразила Валерия.
— Пытаешься, просто сама себе в этом не признаёшься. Думаешь: работа, муж, садик, привычная жизнь, удобство. А о матери ты думаешь? О том, каково ей? Она одна, больная, напуганная. Она сама уже не понимает, что с ней творится. А ты хочешь найти решение, при котором никто не пострадает. Так не бывает, Валерия. Иногда приходится выбирать. И выбирать нужно мать.
Валерия замолчала. Слова Натальи били больно, но в них будто была своя беспощадная правда. Может, не вся, может, перекошенная злостью, но правда. Это действительно её мама. Она не чужой человек. Она не вещь, которую можно переставить в сторону, когда стало неудобно. Если Дмитрий не желает понять, если ставит условия, если требует невозможного, значит, Валерия должна принять решение сама. Должна встать на сторону матери. Должна быть с ней.
— А Матвей? — едва слышно спросила она. — Как быть с ним? И с работой?
— Матвей будет рядом с тобой, — отрезала Наталья. — Работу поменяешь, переведёшься на неполный день, найдёшь выход. Всё можно устроить. Главное — не предать мать. Запомни: если ты её сейчас оставишь, потом всю жизнь себя будешь ненавидеть. Всю жизнь.
Валерия медленно кивнула. Ей было страшно до холода в руках, но где-то под этим страхом вдруг появилась твёрдая, почти болезненная уверенность. Она должна так поступить. Иначе потом не простит себе.
Вечером дома она сказала Дмитрию прямо:
— Я переезжаю к маме.
Он посмотрел на неё так, будто не сразу понял смысл сказанного. На лице смешались изумление и злость.
— Что?
— Я заберу Матвея и поживу у мамы. Ей нужна постоянная помощь. Я не могу оставить её одну.
— Ты сейчас серьёзно? — Дмитрий поднялся с места. — Ты действительно это говоришь?
— Да. Я уже решила.
— А обо мне ты подумала? — взорвался он. — О нас? О том, что у нас семья? Ты вообще понимаешь, что делаешь?
— Это ты не понимаешь! — Валерия сорвалась на крик. — Я твоя жена, моя семья — это и ты, и Матвей, но моя мать тоже не чужая! А ты орёшь, что ненавидишь её, даже слышать о ней не хочешь, помогать не собираешься. Ты хочешь, чтобы я отвернулась от неё? Чтобы она осталась одна и угасала там, пока тебе удобно жить спокойно?
— Я хочу, чтобы ты думала о нашей семье! О себе, обо мне, о Матвее! А не только о своей больной матери!
— Она больна, да! Но она не виновата в этом! И она моя мама. Я её не брошу. Никогда.
— Тогда уходи! — Дмитрий почти сорвал голос. — Иди к ней и не возвращайся. Поняла? Не возвращайся!
— Уйду! — Валерия уже плакала, но отступать не могла. — Уйду. Если ты такой — значит, ты мне не нужен.
Матвей стоял в коридоре, вцепившись пальцами в край своей футболки, и смотрел на взрослых огромными испуганными глазами. Валерия схватила его за руку и начала собирать вещи. Дмитрий ещё что-то кричал из комнаты, но слова пролетали мимо. Она открывала шкафы, бросала в сумки одежду, документы, детские вещи, зарядки, какие-то мелочи, сама не понимая, что берёт. Слёзы застилали глаза, руки дрожали, молнии на сумках не слушались.
Матвей тоже заплакал. Он тянул её за рукав, спрашивал, куда они едут и почему папа сердится. Валерия присела перед ним, вытерла ему щёки и сказала:
— К бабушке, сынок. Поедем к бабушке. Всё будет хорошо.
Но самой себе она не верила.
Они уехали в тот же вечер. Дмитрий не вышел в коридор, не помог вынести сумки, не попрощался с сыном. Он остался в комнате за закрытой дверью. Валерия вызвала такси, кое-как дотащила вещи до подъезда, усадила Матвея рядом с собой и всю дорогу смотрела в тёмное окно, не понимая, где заканчивается обида и начинается страх.
Мама открыла дверь не сразу. Когда увидела их на пороге с сумками, удивлённо заморгала.
— Валерия? Доченька, почему так поздно? Что-то случилось?
— Ничего, мам, — Валерия попыталась улыбнуться, но улыбка вышла ломкой. — Мы к тебе приехали. Поживём немного вместе.
— Ко мне? — мать растерянно посмотрела то на неё, то на Матвея. — А Дмитрий? Как же…
— Потом поговорим, — Валерия прошла в квартиру, ведя сына за руку. — Не сейчас. Давай просто ляжем спать, хорошо?
Мать явно ничего не поняла, но спорить не стала. Достала постельное бельё, принесла подушку, одеяло, долго суетилась вокруг дивана. Матвей, вымотанный плачем и дорогой, уснул почти сразу, свернувшись калачиком. Валерия лежала рядом, слушала его дыхание и не могла сомкнуть глаз. В голове снова и снова звучал один и тот же вопрос: что она натворила? Правильно ли поступила? Ответа не было. Ни одного.
Первые недели превратились в сплошное испытание. Валерия поднималась в шесть утра, ставила чайник, готовила завтрак, будила Матвея, собирала его в садик. Старый садик находился на другом конце города, и дорога выматывала их обоих, поэтому позже ей пришлось переводить сына ближе к маминому дому. После этого Валерия ехала на работу, проводила там весь день, вечером забирала Матвея, возвращалась к матери, готовила ужин, мыла посуду, убирала, проверяла лекарства, следила, чтобы мама их выпила, укладывала её, потом сына, а потом сама падала на диван и отключалась без сновидений, будто проваливалась в темноту.
Состояние матери ухудшалось заметнее. Она всё чаще путала времена и людей. Иногда называла Валерию именем своей сестры, умершей ещё двадцать лет назад. Иногда спрашивала, когда придёт муж, хотя его не стало десять лет назад. А бывало, она смотрела на Валерию настороженно, словно видела перед собой постороннюю женщину.
— Вы кто? — спрашивала она, отодвигаясь. — Почему вы в моей квартире?
— Мам, это я, Валерия. Твоя дочь.
— Валерия? — мать хмурилась, пытаясь вспомнить. — Нет. У меня нет дочери. У меня сын есть.
— Мамочка, у тебя нет сына. Есть я. Валерия.
— Не обманывай меня! — в голосе матери появлялась злость и испуг. — Я точно знаю, у меня сын. Где он? Куда вы его дели?
Валерия терялась. Она не понимала, как отвечать, как успокаивать, как не расплакаться прямо перед матерью. Несколько раз она звонила врачу, и тот каждый раз говорил почти одно и то же: это нормальное проявление болезни.