Он советовал не вступать в споры, соглашаться, переводить разговор на другое, отвлекать. Валерия старалась делать именно так. Но на деле это оказалось куда мучительнее, чем звучало по телефону. Иногда ей казалось, что выдержать это невозможно.
Дмитрий за всё это время не позвонил ни разу. Валерия тоже не набирала его номер. Не потому, что ей не хотелось. Хотелось — до боли. Но мешала гордость. Она убеждала себя: он успокоится, одумается, поймёт, что перегнул палку. Потом позвонит сам. Скажет, что скучает. Попросит её вернуться. Она ждала сначала несколько дней, потом неделю, вторую, потом целый месяц. Телефон молчал.
Порой Дмитрий приходил к ней во сне. Сидел на их кухне, как раньше, улыбался той самой тёплой улыбкой и говорил: «Валерия, ну что ты, я ведь люблю тебя. Давай всё исправим». Она просыпалась в темноте, несколько секунд ещё верила, что это правда, а потом понимала: рядом никого нет. И тихо плакала, чтобы не разбудить Матвея.
Матвей тосковал по отцу. Часто спрашивал, когда они снова поедут домой. Валерия отвечала одно и то же: «Скоро, сынок. Обязательно скоро». Но сама не знала ни когда это случится, ни случится ли вообще.
Спустя два месяца мать упала. Просто шла по коридору — и вдруг рухнула на пол. Валерия в тот момент была на работе. Ей позвонила соседка, испуганная, почти шёпотом сообщила, что с Галиной Павловной беда. Валерия сорвалась с места, примчалась домой, вызвала скорую. Мать увезли в больницу.
Врачи после обследования сказали: перелом шейки бедра. Нужна операция. Но возраст, общее состояние, диагноз — всё это делало вмешательство опасным. Предупредили сразу: возможны осложнения, гарантировать ничего нельзя.
Валерия сидела в больничном коридоре на жёстком стуле и смотрела в одну точку на стене. Слёз уже не осталось. Вместо них внутри стояла глухая, тяжёлая злость. На мать. На Дмитрия. На саму себя. На врачей, на судьбу, на весь этот мир, который будто специально сжимал её со всех сторон.
Операцию всё же сделали. Мать выжила, но лучше ей не стало. Скорее наоборот. После больницы она почти перестала подниматься, почти не разговаривала и всё реже узнавала Валерию. Лежала в кровати, глядя в потолок пустыми глазами. Иногда шевелила губами, бормотала невнятные слова. Порой звала какого-то Егора, о котором никто из родных никогда не слышал.
Валерии пришлось уволиться. Совмещать работу, ребёнка и лежачую мать она больше не могла. Дни превратились в бесконечный уход: накормить, напоить, переодеть, сменить подгузник, обтереть, перевернуть на другой бок, чтобы не появились пролежни. Она делала всё правильно, всё, что от неё требовалось. Но с каждым днём ноша становилась тяжелее. И не телом — душой.
Она смотрела на мать и ловила себя на страшном чувстве: внутри поднималось что-то тёмное, липкое, злое. Ненависть. Сначала Валерия пугалась этого слова, отгоняла его, запрещала себе даже думать так. Но чувство возвращалось снова и снова.
Она почти ненавидела мать. За то, что та забрала у неё жизнь. За то, что Валерия лишилась мужа, работы, привычного дома, всего, что ещё недавно казалось опорой. За эту квартиру, в которой она теперь жила словно взаперти. За отсутствие будущего, выхода, света впереди. За то, что мать не понимала, не благодарила, не видела её усилий. Просто лежала, дышала, существовала — а Валерия тратила собственные дни на поддержание этого существования.
Потом Валерия стыдилась таких мыслей. Повторяла себе: это твоя мать, она больна, она не виновата, ты обязана быть рядом. Но уговоры помогали ненадолго. Чем дальше, тем сильнее становилась злость.
Срываться она начала на Матвее. Из-за пустяков. Из-за разбросанных игрушек, пролитого чая, медленно надетой куртки. Кричала, а потом, увидев его испуганные глаза, сама пугалась не меньше. Садилась рядом, обнимала его, целовала в макушку и просила прощения. Однажды Матвей тихо спросил: «Мама, ты меня больше не любишь?» Валерия прижала его к себе так крепко, будто боялась потерять, и прошептала: «Люблю, родной. Конечно, люблю. Просто мама очень устала. Очень-очень устала».
Она почти перестала спать. Ела кое-как, через силу. Лицо осунулось, под глазами легли тёмные круги, одежда стала висеть свободнее. Соседка, встречая её на лестничной площадке, сочувственно качала головой: «Валерия, вам бы передохнуть. Хоть кто-нибудь помог бы вам…» Валерия только кивала. Помочь было некому.
Через полгода пришло письмо. Обычный конверт, без всяких примет. Валерия вскрыла его машинально, пробежала глазами первые строки и застыла. Это было уведомление о расторжении брака.
Дмитрий подал на развод.
Она долго держала лист в руках, не в силах поверить написанному. Полгода. Он выдержал ровно полгода. Не позвонил, не попытался поговорить, не приехал к сыну нормально объясниться. Просто поставил точку. Будто всей их прежней жизни никогда не существовало.
Валерия оставила Матвея у соседки и поехала к нему. Она не понимала, что собирается сказать. Не знала даже, зачем едет. Просто не могла сидеть дома с этим письмом в руках. Ей нужно было увидеть Дмитрия. Посмотреть ему в глаза. Попросить забрать заявление. Или хотя бы услышать от него хоть что-нибудь.
Дверь открыла женщина. Молодая, ухоженная, красивая. На лице — лёгкая приветливая улыбка.
— Здравствуйте, — сказала она. — Вы к кому?
Валерия несколько секунд молча смотрела на незнакомку, словно не сразу поняла вопрос.
— Я… к Дмитрию.
— А, Дмитрий, — женщина улыбнулась ещё шире. — Сейчас позову. Проходите, пожалуйста.
Валерия переступила порог. Это была её квартира. Та самая, где они жили с Дмитрием, где стояла их мебель, где каждая мелочь когда-то была знакомой до боли. Только теперь пространство стало чужим. На подоконнике появились другие цветы. В ванной висело не её полотенце. На полке лежали незнакомые женские вещи. В квартире поселилась другая жизнь.
Дмитрий вышел из комнаты и, увидев Валерию, остановился.
— Ты? — произнёс он после паузы. — Зачем приехала?
— Я получила уведомление, — голос у неё сорвался. — О разводе.
— Да, — спокойно ответил он. — Я подал заявление. Ты ведь ушла.
— Я ушла, потому что ты отказался помочь! — Валерия почувствовала, как её начинает трясти. — Потому что ты кричал, что ненавидишь мою мать! Потому что ты загнал меня туда, где у меня не осталось выбора!
Дмитрий смотрел на неё без прежней злости. И эта спокойная холодность ранила сильнее крика.
— Выбор у тебя был, — сказал он. — Ты выбрала мать. Я тебя к этому не принуждал.
— Я выбрала её, потому что она больна! Потому что она не справится одна! А ты… ты просто отвернулся.
— Я устал, Валерия, — он тяжело выдохнул. — Устал ждать, пока ты вернёшься. Устал от того, что ты слышала только себя. Устал быть последним в твоей жизни.
— Ты не был последним! — она почти сорвалась на крик. — Я не выбирала против тебя! Я выбирала между мужем и матерью, которая не может жить без помощи. Я не могла бросить её. Не могла!
— А я не мог жить вместе с твоей матерью, — ответил Дмитрий. — И не мог ждать бесконечно. Пока ты решала, что для тебя важнее, я встретил другую женщину. Её зовут Юлия. Мы вместе уже три месяца.
Валерия замерла. Три месяца. Пока она не спала ночами, меняла подгузники, кормила с ложки мать, сходила с ума от усталости и одиночества, он уже жил с другой. В их доме. Среди их вещей. Возможно, в их постели.
— Ты… — она пыталась найти слова, но во рту пересохло. — Как ты мог…
— Я хочу развода, — твёрдо сказал Дмитрий. — И хочу нормальной жизни. С Юлией. Без твоей матери, без постоянных скандалов, без этого всего.
Валерия больше ничего не сказала. Она развернулась и вышла. Потом не могла вспомнить, как спускалась по лестнице, как оказалась на улице, как села в такси. Просто сидела на заднем сиденье и смотрела в окно, не различая домов.
Внутри поднималась волна — медленная, тяжёлая, неотвратимая. Ненависть. К Дмитрию. К той женщине. К себе. И к матери.
Особенно к матери.
К той, что сейчас лежала дома беспомощная, ничего не понимающая. К той, которая даже не знала, что её дочь только что окончательно потеряла всё, что у неё было.
Валерия ехала обратно. Домой. К матери. К той, ради которой пожертвовала работой, браком, надеждой на обычную жизнь. К той, которая никогда не скажет ей спасибо — потому что уже не помнит, не осознаёт и будто почти исчезла, оставив после себя только тело и тяжёлое дыхание.
Она ехала и чувствовала, как ненависть заполняет её до краёв. И впервые ясно поняла: теперь это чувство останется с ней навсегда.