Значит, не стоило сразу паниковать. Может, Галина Павловна ещё долго сможет обходиться без постоянного присмотра. Может, страх сейчас просто раздувает всё до невозможных размеров. Нужно немного выждать. Позвонить, присмотреться, надеяться, что всё каким-то образом наладится.
Валерия повторяла это про себя весь вечер, словно заклинание. Ночью она почти не сомкнула глаз: лежала на спине, глядя в темноту, и слышала ровное дыхание Дмитрия рядом. А утром поднялась с тяжёлой головой, но уже с принятым решением: резких шагов пока не делать. Просто наблюдать. Каждый день звонить маме, разговаривать с ней, проверять, как она себя чувствует. Вдруг действительно всё ещё не так плохо.
Она стала звонить ежедневно. Галина Павловна брала трубку, отвечала, иногда сбивалась, теряла нить разговора, но всё же говорила. Уверяла, что у неё порядок, что она сама со всем справляется, что дочери не о чем тревожиться. Порой она забывала, что Валерия уже звонила утром, и искренне удивлялась:
— Ой, ты мне сегодня уже набирала? Надо же, совсем вылетело.
Валерия делала вид, будто ничего особенного не произошло. Уговаривала себя: возраст, усталость, обычная забывчивость. У пожилых людей такое бывает постоянно. Не надо сразу думать о худшем.
Но через неделю раздался звонок от соседки.
— Валерия, здравствуй, — голос тёти Любы из шестой квартиры звучал тревожно и неуверенно. — Ты уж извини, что беспокою, но я не могла промолчать. Сегодня прохожу мимо, смотрю — у твоей мамы дверь в квартиру раскрыта настежь. Прямо на весь подъезд. Я заглянула, а она на кухне сидит. Я ей говорю: «Галина Павловна, почему же вы дверь не закрыли?» А она на меня смотрит и отвечает: «Разве открыта? Я и не знала». Валерия, ну это ведь опасно. Кто угодно мог зайти. И обокрасть могли, и вообще мало ли что. Я подумала, вдруг ты не в курсе.
Валерия слушала, и у неё внутри будто всё обрушивалось.
— Спасибо вам, тётя Люба, — произнесла она, изо всех сил удерживая голос ровным. — Спасибо, что позвонили. Я сейчас приеду.
Она тут же сбросила вызов и схватила сумку. Дмитрий был на работе, Матвей — в садике. До вечера она вполне могла успеть съездить к матери и вернуться.
Галина Павловна открыла почти сразу и радостно улыбнулась, словно ничего не случилось.
— Ой, Валерия, ты приехала! А я как раз чай собиралась поставить. Будешь?
Валерия переступила порог и медленно осмотрелась. На первый взгляд всё было цело, ничего не пропало. Но порядок, который раньше всегда был у матери почти болезненным, исчез. В кухонной раковине громоздилась грязная посуда. На столе вперемешку лежали какие-то квитанции, хлебные крошки, пустые упаковки. В комнате на диване валялось бельё, у стены стояли разбросанные тапки, на полу лежали старые газеты. А мама стояла среди этого беспорядка и улыбалась так спокойно, будто не замечала ничего странного.
— Мам, — тихо спросила Валерия, — почему дверь была открыта?
— Какая дверь? — Галина Павловна удивлённо подняла брови. — Я же закрывала.
— Тётя Люба сказала, что она была распахнута. Ты, наверное, забыла её закрыть.
— Ах, это… — мать беспечно махнула рукой. — Ну забыла, может быть. С кем не бывает? Ничего же не произошло.
— Мам, так нельзя. Это опасно. К тебе могли войти чужие люди, могли что-то украсть или…
— Да кому я нужна? — Галина Павловна даже рассмеялась. — Старая женщина с жалкой пенсией. Что с меня взять?
Валерия смотрела на неё, и к горлу подступал плотный, горячий ком. Больше прятаться от правды не получалось. Матери становилось хуже. Она забывала самые простые вещи: закрыла ли дверь, выключила ли газ, выпила ли таблетки. И это было только начало. Дальше, как говорил врач, болезнь будет понемногу забирать всё больше.
Валерия осталась у матери до вечера. Перемыла посуду, убрала комнаты, сварила суп, разложила лекарства по маленьким контейнерам и на каждом написала, когда принимать. Галина Павловна всё время ходила следом и без умолку говорила: о соседях, о погоде, о какой-то давней поездке, о событиях, которые Валерия слышала уже десятки раз. Она кивала, поддакивала, задавала короткие вопросы, а сама думала только об одном: что теперь делать? Как поступить? Куда бежать?
Домой она вернулась уже затемно. Дмитрий сидел на кухне и ел, даже не обернувшись сразу. Валерия остановилась у двери.
— Я сегодня была у мамы.
— И что? — он не поднял глаз от тарелки.
— Соседка позвонила. У мамы дверь была открыта настежь. Она просто забыла её закрыть.
Дмитрий равнодушно пожал плечами.
— Ну забыла. Такое бывает.
— Дмитрий, это не просто «бывает». Это болезнь. Она уже не помнит элементарного. Она может забыть таблетки, дверь, газ. Ты понимаешь, насколько это опасно?
Он положил вилку на стол и наконец посмотрел на неё.
— И чего ты от меня хочешь, Валерия? Я уже сказал: жить с нами она не будет.
— Я не могу оставить её одну, — голос у Валерии дрогнул, слёзы сами подступили к глазам. — Не могу. С ней может случиться что угодно.
— Тогда что? — Дмитрий резко поднялся. — Ты ждёшь, что я передумаю? Что скажу: «Конечно, дорогая, давай привезём в наш дом твою мать, которая меня терпеть не может, и будем все вместе счастливо жить»? Этого ты добиваешься?
— Я хочу, чтобы ты услышал меня! — сорвалась Валерия. — Чтобы понял: это моя мама! Я не могу бросить её, как ненужную вещь! Я не смогу спокойно спать, зная, что она там одна, что в любой момент может что-то случиться, что она может умереть, а я даже не узнаю вовремя!
— А я не смогу жить с ней под одной крышей! — заорал Дмитрий. — Понимаешь или нет? Не смогу! Я не хочу её видеть, не хочу с ней разговаривать, не хочу каждый день дышать с ней одним воздухом!
— Тогда скажи, что мне делать?! — Валерия уже плакала открыто. — Скажи мне, Дмитрий! Что я должна делать?
— Не знаю! — он схватил со спинки стула куртку. — И знать не хочу. Это твоя мать — вот сама и разбирайся. А меня в это не втягивай.
Он вышел, с силой хлопнув входной дверью. Валерия осталась посреди кухни, вытирая мокрые щёки рукавом. Из комнаты осторожно выглянул Матвей.
— Мам, а ты почему плачешь?
— Ничего, сынок, — она попыталась улыбнуться. — Всё нормально. Иди, поиграй ещё немного.
Спустя несколько дней Валерия поехала к двоюродной сестре. Наталья жила в другом конце города, виделись они нечасто, но сейчас Валерии отчаянно нужно было поговорить хоть с кем-то. С человеком, который не станет кричать, не отвернётся и, возможно, поймёт.
Наталья слушала её молча. Они сидели на маленькой кухне, перед ними остывал кофе, а Валерия рассказывала всё подряд: о маме, о забывчивости, о той открытой двери, о Дмитрии, о том, как её разрывает между долгом перед матерью и семьёй. Наталья не перебивала, но с каждой минутой её лицо становилось всё более напряжённым, почти жёстким.
— То есть он прямо так и сказал? — наконец уточнила она. — Что ненавидит твою мать?
— Да, — Валерия устало кивнула. — Сказал, что она испортила ему жизнь, унижала его, что он не может даже находиться рядом с ней.
— А ты? — Наталья медленно поставила чашку на стол.